Шаг за шагом я достиг опушки леса, вдоль которой и отправился дальше, и после того, как эта обязанность была выполнена, передо мной воздвиглось следующее задание в виде холма, похожего на деревенскую поэзию, на который следовало взобраться, исполнением чего я и занялся со своевременностью. Со мной поздоровалось дитя, когда я присел на скамью и стал отвечать на письмо, содержание которого меня живо интересовало, при помощи карандаша. Подо мной простиралась более–менее внушительная деревня, где мне были известны два–три заведения, в которых провидение по возможности предоставляло моей персоне съесть, я хочу сказать, быть попотчеванным сарделькой или порцией взбитых сливок. Дерево, под ветвями которого я писал, казалось, листвяно усмехалось моим всерьёз высказанным строкам; солнце выглядело красиво нарисованным лицом, несомненно, желанным. Стремясь сюда, мои ноги словно радовались исполняемой службе, и я извлекал из этого выгоду, желая им удачи в увеселении. Пересекая состоящий из незамутнённой радостности дол, на меня воссиял с горной вершины одинокий, уединённый крестьянский дом, чей добротный вид, скажем так, если и не расширял, то, во всяком случае, укреплял меня в доверии к самому себе. В маленькой, но пышной деревеньке, словно бы населённой исключительно богачами, я подался в заведеньице, в котором рассиживался некто, поведавший мне, что собирается достичь авраамова возраста. Кельнерша красовалась, как лишённая покоя героиня живописи, обречённая носиться туда–сюда, потому что и садик, и салон были плотно наполнены, и это произвело на меня выгодное впечатление, поскольку я и сам добавлял собственное присутствие к обилию посетителей. Снаружи, над лужайкой, футбольный мяч с рассчитанной скоростью и необходимой весомостью пролетел сквозь прозрачный воздух так, что весело было свидетельствовать эту окрылённость, словно ликующую, выспренную.
Из не слишком протяжённого парка выглядывал юнкерский дворец, чьи башни поблёскивали в глубокую даль, и при этом сгущалось и распухало настроеньями смеркание. Была уже ночь, когда я снова явился в город, чьи жители рассыпались во все стороны в поисках увеселительных возможностей. Всё это время у меня в кармане находился театральный билет, посредством которого я скорее влетел, чем вошёл в городской театр, потому что часы уже пробили восемь. Увертюра златозвучно пропитала зрительный зал, когда я вознамерился занять своё кресло, предоставлявшее мне замечательный вид, оставивший, или утопивший, меня в довольстве. На сцене ясно начала выявляться основная фигура. От акта к акту представление, казалось, улучшалось; один выход сменялся другим с мягкостью и многозначительностью, и я сподобился сделать наблюдение, что безмятежность и серьёз были всегда к месту в этой восхитительной драме. Я с удовольствием говорил бы о ней столько времени, сколько израсходовало её преподнесение.
ТАВЕРНА НА ОПУШКЕ
Я сидел с удовольствием, то есть изображая налёт недовольства, чтобы не иметь вида чрезмерной удовлетворённости, в таверне на опушке роскошного леса, сквозь красоты которого неоднократно прогуливался, коим фактом я не имею никаких оснований гордиться, о чём скромным образом вполне осведомлён. Пока я послушно ел и пил и играл в преклоняющегося перед природой купчика, вдруг распахнулась дверь и вошёл некто, возопивший: «Если б он снова стал самозабвенен! Ведь раньше же он был!», с коими словами и удалился в рядом расположенные покои. Хозяину было угодно обратиться ко мне с вопросом, не я ли тот затерявшийся в глубинах паренёк, кого с усердием ищут дамы, обращение, на которое я нашёлся сказать: «В былые годы я прочёл книгу «Долой оружие» госпожи Берты фон Суттнер[26]» «Ах, вот как?» — в ответ, — «очень, очень мило! По всей видимости, вы действительно интеллектуал.» Листочки чудесно огромного, глубокого леса вели перед окнами столового зала неисследованное, радостное бытие, и тут вошли две дамы, пританцовывая таким образом, словно бы мнили танец внушающим почтение, и были, в некотором отношении, правы, поскольку способ их танцевального вхождения казался умеренным, воплощающим самое приличие. Случайно присутствовавший господин, польщённый зрелищем, пригладил усы. Двое крестьян говорили о ценах, а за дверьми громко смеялся ребёнок, словно бы вливая потоки серебра и злата в комнату, украшенную портретами сынов отечества. Ни кому иному нежели мне собственной персоной принадлежали высказанные в этот момент реплики, поскольку мне, должно быть, остро желалось внести свою ноту в беседу. Мне пришло в голову, что я время от времени красовался в лучах мысли написать пасторальный роман, в котором бы многое говорилось бы о любви и т.д. Тем временем, к присутствовавшим присоединился юный, хорошенький человек, несомненно прелестными дамами признанный за того, кому они дали понять, что по нему–то они и скучали. От радости этой встрече после разлуки, хозяин, в свою очередь, пустился в триумфальный танец, и все, кто за ним наблюдали, вынуждены были признать, что он достойным примера образом справился с задачей. Чтобы придать себе определённую значимость, я вытащил из кармана ежедневную газету и сделал вид, словно бы читаю её, несмотря на то что был полностью знаком с содержанием, ранее уже пробежав слог за слогом. Одна из статей касалась жизнерадостного одиннадцатого столетия. Что касается призыва Берты фон Суттнер, обратился я к полноте имеющихся в столовой зале, то обстоятельство, что всякая прекрасная идея может оказаться несостоятельной, является по–человечески объяснимым. Дамы улыбнулись; хозяин же покачал головой, как если бы желал подать мне знак: «Дружище, по крайней мере, сейчас — не порть радости развлечения.» Незнакомец в усах высказал мнение: «Он полагает, что ему следует казаться серьёзным, поскольку подозревает, что мы считаем его беззаботным.» По просьбе обеих добросердечных особ, чьим слугой он казался, он покорно сел за рояль, сыграл что–то вроде песни, сопровождая музыку, извлекаемую трепетными руками, наипроникновенным пением. В одном из посетителей, который сидел за столиком, имевшем оттенок чего–то отдалённого, я словно бы распознал некоего актёра. В пении, как в рамке, представилась мне картина тех, кого только что по–деревенски чествовали. Заказы вспархивали, как голубки; хозяин спешил туда–обратно; прислуга с улыбкой подавала востребованное; стаканы стремились в звенящее соприкосовение; ножами и вилками орудовалось с толком.
26
Берта фон Суттнер (1843–1914) — австрийская писательница с обширной политической программой. Упомятутый антивоенный роман послужил источником вдохновления для основателей австрийского антивоенного общества. Альфред Нобель не без влияния фон Суттнер пришёл к идее учреждения одноимённой премии, которую этой же даме в первую очередь, в 1905 г., и вручил, — за её пацифистскую деятельность.