— Отъ кого здѣсь услыхать-то?! Вотъ я хаживалъ на баркахъ, такъ тамъ чего не узнаешь!
— Что же ты про Грознаго слыхалъ?
— Разсудительный царь былъ, простой человѣкъ былъ, всякую вину разсудятъ, да по мѣрѣ вины и накажетъ; а коль разсудитъ — вины нѣтъ, ну и ничего. Подъ Коломной слышалъ я, мнѣ сказывали, а я тебѣ скажу вотъ что: любилъ царь Грозный на охоту ѣздить, за всякою птицею, за всякимъ звѣремъ. Ѣздятъ онъ, ѣздитъ, уморится и заѣдетъ въ простому мужику отдохнуть въ простую избу. Пріѣдетъ въ избу, сядетъ въ передній уголъ, покушаетъ чѣмъ Богъ пошлетъ; а хозяевамъ прикажетъ царь: безпремѣнно всякому свое дѣло дѣлать. «Я, скажетъ| не хочу никому мѣшать». — Пріѣзжаетъ онъ намъ-то разъ къ мужику отдохнуть, сѣдъ за столъ, сталъ кушать. А у мужика былъ сынишка дѣть двухъ, а то я того не было… да такой мальчишка шустрой былъ… Бѣгалъ онъ по лавкѣ, бѣгалъ, подбѣжалъ въ царю, да какъ хвать царя за бороду, тогда царя еще бороду носилъ. Какъ прогнѣвится царь!.. «Сказнить ему голову!» кричитъ царь. Приходитъ хозяинъ, отецъ того мальчонки. — «Прикажя слово сказать!» — Коли умное скажешь — говори, кричитъ Грозный, а глупое скажешь — я тебѣ голову сказню! — «Зачѣмъ глупое говорить, царю надо умное говоритъ! Безъ вины ты хочешь моему сынишкѣ голову сказнить!» — Какъ безъ вины? Онъ меня за бороду схватилъ! «Это онъ сдѣлалъ по своей несмышленности, для того, но онъ еще въ младомъ возрастѣ. А вели ты, царь, принести чашу золота, а я нагребу чашу жару изъ печи; коли онъ хватится за золото, значитъ онъ въ разумѣ, сказни его; а кали хватится за жаръ, то онъ хватилъ тебя за бороду отъ своей несмышленности…» Хорошо! говоритъ царь. Принесли царскіе слуги чашу золота, а мужикъ нагребъ изъ печи жару — угольевъ; поставили чаши на лавку, подвели младенца, тотъ и хватается за жаръ. — «Вотъ видишь, царь», говорятъ мужикъ. — Вижу! говоритъ царь; спасибо, что ты меня отъ грѣха избавилъ; за это твоего сына пожалую. — Взялъ Грозный царь съ собой мужицкаго сына, выростилъ его, а послѣ и въ большіе чины его предоставилъ [11].
Орелъ, 24 апрѣля.
Про теперешній Орелъ сказать много нечего: послѣ многихъ страшныхъ пожаровъ онъ поправляется очень не быстро; на всѣхъ улицахъ, даже самыхъ главныхъ, вы часто встрѣтите пустыри, обгорѣлые дома; днемъ увидитъ тоже на всѣхъ или почти на всѣхъ улицахъ фонарные столбы; ночью же городъ освѣщается фонаремъ, зажженнымъ у квартиры полиціймейстера; мнѣ говорили, что еще гдѣ-то есть два фонаря, но я ихъ не видалъ, а поэтому объ нихъ и говорить не могу. Страсть къ собакамъ и къ публичнымъ обѣдамъ, кажется, отличительная черта орловцевъ. Днемъ и ночью собаки стаями ходятъ рѣшительно по всѣмъ улицамъ; меня увѣряли, что здѣсь въ Орлѣ собаки не кусаются, хотя въ полицію приходили увѣрять въ противномъ; но все-таки какъ-то не совсѣмъ пріятно, когда на васъ кидаются десять-пятнадцать влюбленныхъ собакъ… Послѣ собакъ, орловцы очень любятъ публичные, торжественные обѣды: пріѣдетъ новый губернаторъ — ему обѣдъ; разстается начальникъ съ губерніей — ему обѣдъ; выберутъ старшину въ клубъ — ему обѣдъ; выгонятъ изъ старшинъ въ клубѣ — члены клуба и его чествуютъ обѣдомъ!
— Охотники у васъ до обѣдовъ, сказалъ я одному здѣшнему чиновнику:- всѣмъ даете обѣды.
— Мы даемъ только достойнымъ своимъ начальникамъ, отвѣчалъ чиновникъ.
— А выгнанному старшинѣ за что клубъ обѣдъ давалъ?
— Чтобъ поощрить теперешняго.
А должно замѣтить, что эти обѣды очень хороши: я знаю, что для такихъ обѣдовъ посылали на почтовыхъ изъ Орла въ Москву за однимъ теленкомъ.
Усохъ, Трубчевскаго уѣзда,
15 іюня 1861 г.
— Какъ пройдти въ Трубчевскъ? спросилъ я, выходя изъ Кокоревки, встрѣтившагося мнѣ мужика лѣтъ за пятьдесятъ.
— А ступай ты прямо на Острую Луку, а такъ выйдешь на Усохъ, а такъ и самъ Трубчевскъ тебѣ будетъ, ноньче рано еще придешь въ городъ.
— Сколько верстъ до города?
— До Острой Луки отъ васъ считается 20 верстъ; а то и всѣхъ 25 верстъ будетъ, да отъ Острой Луки до города 20, - тамъ уже мѣрныя версты: столбы стоятъ; вотъ и считай: верстъ 40 хорошихъ будетъ, да дорога-то ходовата.
— Ну, прощай спасибо на добромъ словѣ.
— Постой немножко; я забѣгу только въ избу, захвачу зипунъ, пойдемъ вмѣстѣ, мнѣ надо на мельницу; а двоимъ все-таки веселѣе.
Черезъ минуту онъ вышелъ и мы отправились съ нимъ.
— Ты зачѣмъ идешь на мельницу? спросилъ я своего спутника.
— Мельницу прорвало весной, плотину надо чинить, такъ затѣмъ и иду.
— Своя мельница?
— Кабы своя — чужая! Мнѣ не слѣдъ было и наниматься-то во чужихъ людяхъ, да что будешь дѣлать! Пришлось на старости лѣтъ на чужихъ работать, а допрежь и дома было своей работы довольно.
11
Этотъ анекдотъ слышалъ я еще въ Рязанской губерніи, и не помню отъ кого въ Москвѣ. Авт.