И я подумал: вот руки, которые нужны моей Еве; а тело — Сарино. Такое, каким оно было тридцать лет назад. Руки у нее всегда были слишком мягкими. Кухаркины руки. Все в веснушках. Жадные и сентиментальные руки. Похотливые запястья, перетянутые кольцами Венеры; предплечье — как холка жеребца. А Ева — труженица. Гнула горб от зари до зари. Адам был садовник, поэт, охотник. Весь из струн, как арфа. Чуткий инструмент. Ева — гладкая и плотная, как колонна, крепкая, как ствол дерева. Коричневая, как земля. Или красная, как девонская глина. Красная даже лучше. Железная почва. Железо — магнит — любовь. Ева — дщерь Альбиона.
Когда мы встали, я попытался нарисовать руку Коукер по памяти на последней странице молитвенника. Но она получилась бездушной. Плоской.
— Мне бы хотелось написать тебя, Коукер, — сказал я. — Твои руки — вот что мне надо.
Коукер даже не ответила.
— Побыстрее глотайте чай. Мы спешим.
— Спешим? Куда?
— Мы сегодня идем с визитом.
И тут я заметил, что Коукер опять при параде.
— Ты не собираешься ли снова тащить меня к Саре?
Мне вовсе не улыбалось видеть Сару, особенно после той встречи у Планта. В моем возрасте у меня не было на это времени.
— Нет, — сказала Коукер. — С ней мы покончили. Мы идем к Хиксону.
— Не слишком ли скоро?
— В том-то и фокус: попасть к нему прежде, чем она его предупредит.
— Сара не сделает этого. Она подписала все, что нам было нужно.
— У нее в глазах — и нашим и вашим, а в улыбке — ловушка.
— Только не сегодня, Коукер, у меня срочная работа, она не может ждать.
— Что значит «не может ждать»? Вам что — открывать в десять? Или кто-нибудь уйдет без пива, потому что вы отправились по своим делам?
— Мне пришла в голову одна идея, надо поскорей добраться до холста.
— Небось и безо льда не протухнет.
— Да, если превратится в картину... иначе она расплывется по краям или растает — останется лишь жирное пятно.
— Ну, будут новые.
— Мне не нужны новые, мне нужна эта. И она никогда больше не придет.
— Придут другие, не хуже. Ну-ка, потрите ботинки газетой. В жизни не видела таких ботинок.
— Они очень теплые.
— С такими-то дырами!
— А это для вентиляции.
— Я не шучу. Что о вас подумают люди, когда вы ходите в таком виде, словно бродяга, сбежавший из богадельни?
— Ничего они обо мне не подумают, и слава Богу.
— Не болтайте глупостей.
— А ты любишь, когда люди о тебе думают? Не знал, что ты так тщеславна, Коуки.
— Надевайте пальто и не споткнитесь о яблоки, как прошлый раз.
И она выставила меня на улицу прежде, чем я придумал другую отговорку.
— Плохо, когда о тебе хорошо думают, Коуки, потому что начинаешь слишком много думать о себе. И плохо, когда о тебе плохо думают, потому что начинаешь плохо думать о других. Все это мешает работать.
— Куда вы?
— В туалет.
— Не копайтесь там. Мы должны поймать Хиксона до десяти.
Я спустился вниз, прошел по коридору и вышел с другой стороны. Но у лестницы меня ждала Коукер. Она бросилась на меня, как львица:
— Так я и знала!.. Прямо руки чешутся дать вам.
— Разве я вышел не в ту же дверь?
— Он еще спрашивает! И вы ничего там внизу не делали. Не успели бы. Старый вы дурень, вы и рта не раскрыли, я уж знала, что вы хотите улизнуть. Обезьяна в зоопарке и та лучше бы притворилась.
— Не могу я идти сегодня к Хиксону, Коукер.
— Не говорите мне о ваших идеях. Я не мистер Плант. Может, вы и гений, но вам нужны ботинки и новое пальто, не то вы не дотянете и до зимы. А дохлый гений воняет почище, чем камбала или палтус.