— Нет, — сказал я, — я Генри Форд. Инкогнито.
Но у него были внешние источники информации.
Он меня знал.
— Меня зовут Алебастр. Я не уверен, получили ли вы мою записку. Боюсь, что вам ее не передали. Я искусствовед, я немало писал об английской школе и в течение многих лет являюсь горячим поклонником ваших великолепных произведений.
— Здравствуйте, — сказал я. — Как поживаете? Надеюсь, у вас все в порядке?
— Благодарю вас. Я имел счастье видеть удивительную коллекцию мистера Хиксона.
— О да, мистер Хиксон занимается коллекционированием всю свою жизнь. Если он чего-нибудь не коллекционирует, значит, в это не стоит помещать деньги.
— И мы с ним пришли к общему мнению: то, что ваши блестящие картины так мало известны за пределами небольшого круга знатоков, — вопиющее безобразие.
— Мистер Хиксон хочет взвинтить цены, так, что ли?
— Он считает, что настала пора воздать должное вашему вкладу в искусство.
— Пусть будет поосторожнее. Он может опять наломать дров. Он уже однажды пробовал устроить бум вокруг Джимсона, в двадцать пятом году. Но тут сперва разразилась всеобщая стачка, а затем его агент по рекламе заболел белой горячкой, обратился на путь истины и написал, что, по его глубокому мнению, я антихрист и главная причина деградации английской молодежи.
— Я, кажется, помню кое-что об этой позорной истории.
— Мне она пошла только на пользу. Я получил от маклеров несколько заказов. В тот год я неплохо заработал.
Профессор быстро улыбнулся, словно хотел сказать: «Причуды гения. Но, право же, мне весьма жаль». Затем снова стал серьезен, даже печален, и проговорил:
— Мистер Джимсон, вот уже несколько лет я намереваюсь — с вашего одобрения, разумеется, и, надеюсь, поддержки — написать вашу подробную биографию с приложением описательного и оценочного каталога ваших произведений и с репродукциями основных трудов.
Репродукции основных трудов! Великолепно. Будь я один, я лег бы на панель и подрыгал ногами. Интересно, он настоящий? Я никак не мог этого решить. Что-то в его левом глазу заставляло меня думать, что он не по-настоящему настоящий. Словно это «что-то» говорило: я называю себя Алебастром, но один Господь ведает, что я такое на самом деле. Возможно, оптический обман в результате массового несварения желудка.
— Неплохая идейка, профессор, — сказал я. — А вы опытный жизнекропатель?
— В свою книгу о раннем периоде творчества Кроума{29} я включил его краткую биографию.
— Какой длины?
— Страниц сорок.
— Я не знал, что старина Кроум так много прожил. На меня понадобится четыреста страниц при таком темпе.
— Полное жизнеописание может занять второй том.
— У старого Кроума были репродукции?
— Нет, только фронтиспис.
Я остановился на углу Эллам-стрит и выпятил грудь.
— В моей монографии должны быть репродукции.
Профессор тут же оценил всю важность момента.
Вернее, настолько оценил ее, насколько он вообще мог что-либо оценить. Он сказал твердо:
— Несомненно.
— Цветные, — сказал я.
— Именно это я и задумал, — сказал профессор. Но его левый глаз снова стал где-то блуждать, словно все это была чушь собачья.
— С бумажными кружевцами, — сказал я.
— С бумажными кружевцами? — сказал профессор, и мне показалось, что у него отлетела пуговица от брюк.
— Как у тортов, — сказал я, — и окороков. Высший сорт. Если мы вообще собираемся затевать это дело, все должно быть на высшем уровне. Никаких faux pas{30}. У меня был приятель, он рисовал девиц для журнальных обложек. Первоклассные девицы — одиннадцати футов ростом, каждый глаз с куриное яйцо. Так вот, как-то утром он надел парадный костюм, вызвал такси и отправился на Тауэрский мост. Там он выпил пинту яда, положил по десять фунтов свинца в каждый карман, связал себе ноги, перерезал глотку, выстрелил в висок и прыгнул с парапета.
— Бедняга, — сказал Алебастр.
— Да уж, — сказал я. — Никогда ничего не мог сделать толком. Ни запланировать заранее. Ни привести план в исполнение. Так и на этот раз. Номер не удался. Его подобрали, выкачали, собрали, сшили, законопатили и перевязали, и через шесть недель он уже был на ногах.
— Наверно, он тотчас проделал все с самого начала.
— Нет, характера не хватило. Вскоре его женила на себе одна из больничных сестер. Он не сопротивлялся, и мы решили, что наконец-то он умер. Но его жена оказалась славной девушкой. Она вернула его к жизни, и теперь он снова рисует девиц, чтобы прокормить возлюбленное семейство; и вид у него такой, какой был у святого Лаврентия, когда его поджаривали на медленном огне. Ему хотелось бы кричать во все горло, но он понимает, что агонии не будет конца.