— Начинайте, — приказал Дьявол своим слугам.
Прозвучал последний удар колокола и генерал Лардэн, превратившись на глазах у всех присутствующих в египетского фараона, резко вскинул вверх руки и воскликнул:
— Склонитесь перед Повелителем мира!
Первыми перед Люцифером покорно опустились на колени монахини, а вслед за ними двенадцать человек в золотых масках, застывших в ожидании проведения обряда, среди которых находился Белуджи с хошеном в руках.
— Сила ваша и богатство возрастет сегодня тысячекратно, и скоро весь род человеческий будет ползать у ваших ног и просить разрешения копошиться под Солнцем, — провозгласил дьявол.
— Их двенадцать, мой господин, как вы и приказывали. Но кто тринадцатый? — спросил Цалмавет, смиренно склонив голову.
— Еще не настал час, — ответил Люцифер, явно не желая раскрывать имя еще одного участника ритуала даже ему — своему фавориту среди демонов.
— Пусть эти двенадцать приблизятся к алтарю на исповедь. Голос их сердца сам за них все нам расскажет. Ваши грехи станут видны всем присутствующим здесь, ибо мне они и так хорошо известны.
Люцифер протянул руку, и в воздухе, в пяти метрах от алтаря, развернулась сверху вниз, как свиток, высокая стена белого огня, сразу за которой загудело, словно в кузнечной печи, раскаленное пламя. Цалмавет кивнул головой в знак покорности и, обернувшись, объявил застывшим от страха кандидатам на исцеление:
— Настало время для открытой исповеди. Перед получением благословения необходимо оставить свои грехи в прошлом. Перед вашим мысленным взором и перед всеми, кто находится в этом зале, сейчас одновременно предстанут все ваши грехи, даже те, которые вы старательно стерли из своей памяти. У вас будет право выбора: удержать их в себе, чтобы никто не увидел то, что удержите, или выпустить их, показать всем и очиститься. Если же кто-то из вас попытается скрыть свой грех, но все же осмелится сделать шаг, чтобы пройти сквозь очищающий огонь, то непременно сгорит в нем. Прошу вас, Джино, вы в этой церкви провели детство. Кому, как не вам, показать пример другим.
Взяв хошен из его рук, он поторопил остальных:
— Смелее, вас ждет новая, стабильная, наполненная радостью жизнь, а не вечное состояние неопределенности: «Сегодня Бог дал, а завтра забрал»!
Белуджи отделился от стоящих рядом с ним, цепляющихся за жизнь магнатов и политиков, сделав робкий неуверенный шаг вперед. Он приблизился к огненной стене, боясь поднять глаза на Ангела, излучающего ослепительное сияние.
«Какая еще, к черту, исповедь, кому все это нужно? Он же сам и подтолкнул меня к этим грехам», — подумал медиамагнат.
Мысль о том, что ему все равно терять нечего, которая, собственно, и привела его на еще не начавшийся, но уже успевший его напугать до смерти ритуал, в самый ответственный момент почему-то не придала ему уверенности. Ноги в коленях затряслись, и сильный стресс спровоцировал спонтанный приступ болевого шока. Белуджи схватился за голову и упал на колени. Трейтон, наблюдавший за всем в углу, хотел сорваться с места, но Цалмавет осадил его, бросив на него строгий взгляд.
— Помогите подняться и дайте ему лист бальзамового дерева из моего сада, — обратился Ангел к смуглым белокурым юношам, окружившим его трон.
Двое из слуг тут же отделились от остальных и, поддержав Джино за локти, поставили его на ноги. Один из них положил ему в рот хорошо знакомый листок, и Белуджи сразу почувствовал прилив сил.
— Тебе осталось всего пару шагов, — подбодрил его Цалмавет.
Щеки Джино порозовели. Расправив плечи, он уже ни на секунду не сомневался в том, что свободно пройдет через это испытание. Белуджи сделал шаг, еще один… еще… и как только его лицо приблизилось к белому полотну огня, душераздирающий крик ворвался рассекающим воздух гарпуном в его мозг. Пробив насквозь толстую стенку отдела памяти, как кожу серого кита, он пробудил в сознании дремлющие, исказившиеся от страха образы лиц, предсмертные взгляды, а также последние слова убитых им лично или по его приказу людей. Отчаянные крики жертв эхом разносились по храму, а другие грехи тем временем наслаивались на старые, порождая новый сонм голосов. Картинки, мелькавшие в голове у Белуджи, проявлялись в виде голограммы перед троном, сменяя друг друга, и, когда изображение растворилось, Джино ощутил себя старым растрескавшимся глиняным кувшином, который хозяин по забывчивости еще почему-то не выбросил на свалку.
Испытав в течение нескольких секунд физическую боль и душевные страдания тех жертв, к которым он так или иначе имел отношение, Белуджи ужаснулся, и только заветный листок бальзамового дерева спас его от полного помешательства. Медиамагнат уже не хотел больше жить и, превратившись в сгорбленного старца, осознал для себя всю бессмысленность своего дальнейшего существования. Пройдя сквозь стену огня, который показался ему холодным, он услышал жуткий крик позади себя. Джино оглянулся и увидел, как один из участников вспыхнул ярким раскаленным пламенем и буквально на глазах сгорел дотла, превратившись в кучку пепла на каменном полу.
Действие опиатов, содержащихся в листе растения, которое длилось обычно на протяжении пяти-шести часов, куда-то улетучилось. У Белуджи снова закружилась голова. Едва удержавшись на ногах, он прислонился рукой к мраморной поверхности алтаря. Резкая боль моментально прожгла его ладонь, как будто он прикоснулся к поверхности утюга. Но не успел Джино инстинктивно схватиться левой рукой за обожженную ладонь, как вдруг сильный удар обрушился на его спину, повалив его на пол. Медиамагнат заскрипел зубами, но сдержался от того, чтобы взвыть от боли.
— Хаттат! [139]— воспылал гневом один из стражей. Он хлестнул огненной плетью Белуджи по спине, оставив на ней длинный кровавый след.
— Ничто оскверненное не должно прикасаться к предметам, на которых покоится дух святости Люцифера!
Рваная рана отчетливо проявилась на коже сквозь прожженную, словно молнией, ткань черной мантии, пиджака и белоснежной сорочки.
— Пусть это послужит для всех вас уроком, ибо тех, кого люблю, того милостиво наказываю. А другого, не из слуг моих, умертвил бы, как сделал это жестокий Бог с несчастным Узой, [140]— раздался величественный голос Ангела над алтарем.
Белуджи, пытаясь собраться с силами, боялся поднять голову, чтобы вновь не прогневить его стражей.
— Искреннее раскаяние никогда не бывает легким. Теперь я вижу, что есть в тебе здоровое зерно, и ты снискал приязнь мою. Ублюдки, воспринимающие смертный грех всего лишь как невинную забаву, мне — так же, как и Господу жестокому, — противны, — сказал Сатана и, обратившись к своим слугам, приказал:
— Облачите его в багряную мантию и наденьте ему на шею золотую цепь в знак вечного служения сыну моему.
Медиамагнат воспринимал все происходящее с ним, как во сне, ожидая, что скоро из густого серого тумана, как обычно, покажется образ седобородого старца — падре Франческо с золотой чашей в руках и, проснувшись, он снова увидит перед собой ласковое и заботливое лицо Гертруды.
Слуги помогли Джино подняться и дали ему еще один листок. Затем они набросили на его плечи плотную красную мантию с тремя перевернутыми черными крестами в золотом треугольнике на спине и массивную золотую цепь с аналогичным знаком на медальоне, но Белуджи уже оставался безучастным ко всему, что творилось вокруг него. Он молча стоял, опустив голову, среди других участников ритуала. Они были шокированы не меньше медиамагната разворошенными воспоминаниями совершенных ими преступлений и проступков, которые едва ли кому удается избежать на пути воплощения в реальность своих ничем не примечательных, обычных амбициозных планов в борьбе за лучшее место под солнцем.
— Хацот Лайла, [141]— вижу приближение этого долгожданного часа. Настало время для тринадцатого, но прежде пусть он восполнит утрату, — обратился Ангел к Цалмавету, указав на Трейтона.
140
Уза— ветхозаветный персонаж, который по повелению царя Давида вместе со своим братом Ахьо управлял повозкой, на которую когены погрузили Ковчег Завета для его перевозки из дома Авинадава в Иерусалим. Ахьо шел впереди повозки, управляя быками, а Уза — позади нее. В тот момент, когда на неровном участке дороги повозка накренилась, он испугался, что Ковчег может упасть, и придержал его рукой, но был поражен на месте Божьим гневом — предположительно молнией. В тексте Еврейской Библии (Вторая книга Самуила, Глава 6), записано «парац… перец» — поразил поражением (иврит). Предположительно, гнев Бога мог быть вызван нарушением Узой законов святости, по которым даже когенам, соблюдающим ритуальную чистоту, запрещалось прикасаться к Ковчегу Божьему, и они переносили его строго на шестах.