После премьеры драматической поэмы «Ключи грез» она не раз спрашивала себя, почему этим чарующим, вдохновенным стихам сопутствует мучительная горькая меланхолия. Мало-помалу это стало ясным, — ведь в последние два месяца все наводило ее на такие мысли. Все люди с детства, с отроческих лет преследуют какую-то мечту. Но не ту, какую нужно. Мечту по своему образу и подобию. Когда она не сбывается — это не так уж плохо. Ты стремишься к ней, надеешься, иногда борешься — и это поддерживает в тебе иллюзию. Но горе тебе, если эта мечта, созданная по образу и подобию твоего эгоизма, сбывается! Что тогда остается от нее? Что остается от мотылька, которого ты жадно зажал в руке, раздавив крылышки, уносившие его в лазурь? Остается безобразный червячок, извивающийся в агонии. Ключи грез? Ключи иллюзий, ключи наказанного тщеславия — вот что это может значить, и, вероятно, именно это и хотел сказать поэт.
Теперь Ана понимала, чего же ей недостает: того, что всего дороже. Руки, чтобы опереться, груди, к которой можно прильнуть головой, слушая таинственное жаркое биенье сердца, голоса, звучащего мягко и глубоко, словно трепетная ласка. Таким бывает иногда голос Скарлата; концы его фраз — как дрожь приглушенной струны, эхо которой еще звучит, когда он смолк. Зачем она была так резка с ним? Он — единственный человек, который, может быть, понял бы теперь ее опустошенность, более мучительную, чем реальное, терзающее плоть страдание. А поняв, он, наверное, смог бы исцелить ее…
Ана отошла к окну. На улице — грязный снег пополам с дождем, прохожие угрюмо шлепают по лужам, трамвай везет продрогших людей откуда-то из неизвестности к их неизвестной судьбе, небо свинцово-серое, и все так мрачно, словно на этом свете никогда не было и не будет солнца.
Это не Ана положила руку на телефонную трубку. Не ее голос назвал номер. Кто-то другой, иная сила привела ее в кабинет и говорила за нее.
С другого конца провода, из невидимой дали ответ донесся так быстро и неотвратимо, словно человек, прижав эбонитовую чашечку к уху, давно подстерегал в ожидании.
— Как? Вы больны? — спросила Ана. — А мы ничего не знаем! Почему вы не сообщили?
— О, ничего серьезного, — ответил голос, не утративший и в телефоне своего чарующего тембра, овеявший Ану, словно ласковый шепот. — Обыкновенная простуда. Но она заставила меня сидеть дома и почувствовать свое одиночество.
— Значит, и вы?.. Алло!.. Да, да… Но не больше; я зайду на пять минут и завезу вам книжку. Вы говорите — второй подъезд? Первый этаж?.. Алло! Разумеется, сейчас!
Ана закрыла глаза, как, бывало, девочкой, когда бросалась в холодную воду.
Она ли говорила это? Чей голос говорил за нее?
Открыв глаза, Ана встретилась взглядом с Гуцэ, взиравшим на нее с фотографии над письменным столом. На снимке нос его выглядел еще нелепее; фотограф запечатлел мужа Аны в полном остолбенении, с двумя смешными медалями на груди, похожими на облатки.
Ана медленно повесила трубку на рычаг. Смахнула невидимую ниточку, плясавшую перед глазами. Позвонила горничной:
— Принеси мне платье taupe[71]. Ты знаешь, что значит taupe?
— Как не знать, барыня! — вознегодовала та. — Вы это платье позавчера надевали.
— Ну да. И туфли к нему. Скажи Тоадеру, чтобы подавал машину. Скорее!
…Скорее! Не ей принадлежит этот нетерпеливый голос. Не ее рука комкает завязки стеганого халатика.
А на улице все та же мокрая гололедица, другой трамвай дребезжит под окном, везя продрогших людей из неизвестности в неизвестность.
На судебном заседании Гуцэ Мереуцэ записал особое мнение по процессу об адюльтере Макса Вейнтрауба и Аглаи Стамбридинос.
Никакое шестое чувство не возвестило ему сквозь стены и пространство, что наступил недобрый час.
— Во всяком случае, этот Макс Вейнтрауб — большой мерзавец. Да и та тоже — бесстыдница! Женщина с пятью детьми… парализованный муж в соседней комнате! Ужасные мерзавцы! — шептал Гуцэ на ухо соседу — судье.
— Да как знать, друг мой? Может, и вправду, как они говорят, было это в недобрый час…
— Что еще за недобрый час? Ни доброго, ни недоброго часа не существует! — изрек Гуцэ, уткнув свой длинный нос в судебное досье.
Сосед, старый скептик и ревматик, потер себе колено под судейской мантией.
— Ладно, ладно! Думайте, что хотите!.. Только закончить бы побыстрее! Нам предстоит рассмотреть еще семь дел, а сегодня у меня сеанс электромассажа. Мой ревматизм всегда разыгрывается в такую мерзкую погоду!..