— Я тебя сведу в баню, миленький! Купим новую одежку! Я куплю т-тебе бубенчик и попонку, и б-будем мы с тобой г-улять, как бояре, миленький!
Желтолицый субъект, отпускавший шуточки с невозмутимым видом, наклонился и шепнул что-то Хаджи-Иордану на ухо.
— Браво! Вот это идея! — развеселился Хаджи-Иордан. — Позови-ка гардеробщицу Мици, — обратился он к кельнеру. — Пусть немедленно придет.
Гардеробщица явилась. Хор закончил песню.
— Слушайте, князь! Я очень хорошо знаю, что нужно вашему сиятельству, но вашему сиятельству также известно, что за все на свете надо платить… Вы, вероятно, убедились в этом, как человек, который всю жизнь расплачивался наследственными денежками! Вы можете уплатить и сейчас.
— Мне нечем! — тупо хихикнул Антон Мушат, в размягченном мозгу которого на миг прояснилась реальность.
— Знаю и это! Вашему сиятельству не приходится вносить в казну прогрессивный налог с доходов. Однако мы все-таки можем прийти к соглашению… Мой друг подал мне идею… Вы, ваше сиятельство, хотите заплатить за удовольствие, не так ли? А я хочу заплатить за прихоть. Все очень просто.
— Просто! — машинально повторил Антон Мушат.
— Ну вот мы и поняли друг друга. Вы, князь, не такая уж развалина, как болтают люди!.. Я многого не прошу. Станьте-ка, как полагается, на одно колено и страстно поцелуйте башмак Мици. Ведь не впервые вам целовать женскую туфельку. А вот и плата за это! — Он поставил на столик круглую костяную коробочку, которую передали по залу из рук в руки от какой-то женщины. — Эй! Музыка!
Гардеробщица хотела было убежать.
— Стой! — схватил ее железной рукой Хаджи-Иордан. — Это тебе! — И он сунул ей в кулак скомканную ассигнацию. — Ну что же, князь? Чего вы ждете? Смотрите-ка, вот уже две коробочки: хватит на неделю! Поторапливайтесь, а не то я возьму назад свое предложение! — пригрозил Хаджи-Иордан, прибегнув к привычной терминологии биржи и аукционов.
Князь Антон Мушат посмотрел вокруг пустыми глазами. Быть может, он ничего не видел. Быть может, все казалось ему нереальным. Безразличным.
— Дашь мне? — недоверчиво пробормотал он.
— Мы тут все честные люди! — вознегодовал Хаджи-Иордан. — Я даю слово. Вот смотрите! — И он положил волосатую руку на обе коробочки.
И князь Антон Мушат приготовился преклонить колени, как делал когда-то ребенком перед алтарем в церкви, куда его, одетого в голубой бархат с кружевным воротничком, водила по праздникам гувернантка.
— Как вы можете?! — Женщина с огромными глазами, в развевающемся платье, сидевшая рядом с Фреди Гольдамом, вскочила, оттолкнув столик, и рванула князя за руку. — Как вы можете? А вы — как вы можете требовать этого! Скотина! — Она метнула яростный взгляд своих огненных глаз на Хаджи-Иордана. — А вы все — как вы это допускаете! Вы приготовились глазеть, скоты! — Это относилось к нескольким подобострастно хихикавшим лощеным юнцам, которые весь вечер преследовали ее маслеными взглядами.
— Браво, Эвменида[74], браво! — зааплодировал Леон Мэтэсару, который только теперь заметил, что происходит.
Неблагодарный щенок, невзирая на все расточавшиеся Леоном Мэтэсару клятвы в братской любви, воспользовался случаем и удрал под столики.
— Послушайте, девушка! — процедил сквозь зубы Хаджи-Иордан, побагровев еще сильнее.
Женщина, не отвечая, смерила его взглядом и повернулась спиной.
Антон Мушат позволил отвести себя за руку к ее столику, словно потерявшийся ребенок.
Но Фреди Гольдам тем временем предусмотрительно исчез.
Хозяин бара дал знак музыкантам, и те заиграли веселый, бешеный, безумный танец, чтобы заглушить голоса.
Когда убралась вся компания Хаджи-Иордана и опустели остальные столики, Скарлат Босие перед уходом задержался, пытаясь томным взглядом привлечь внимание высокой женщины. Но та презрительно отвернулась и стала наливать кофе в чашку Антона Мушата, который сидел, сложив руки на коленях, и, казалось, так и не понял, что же с ним приключилось.