— Признаюсь, я не очень-то веселый гид, — улыбнулся старый ученый с некоторой грустью. — Разве я могу познакомить тебя с жизнью, по которой сам прошел как зритель? Мне известно, когда была построена какая-нибудь церковь и сколько раз ее реставрировали. Знаю, когда выгорела та или иная улица и где стояли виселицы. Могу описать тебе по точным документам, какова была здесь жизнь пятьдесят или двести лет тому назад. Но для сегодняшней жизни мои глаза слишком устали и сердце закрылось. Поэтому поищи себе гида помоложе, такого же молодого и здорового, как ты сам! И если удастся — в юбке! Тогда пояснения будут не столь монотонными, и я уверен, что тебя не будут водить по пустующим церквам и пыльным музеям. Я могу лишь обрисовать тебе картину: плод воображения старого маньяка. Тем более что эта картина тоже, видимо, недолговечна и скоро отойдет в сорный ящик исторических воспоминаний. Каля-Викторией вчерашнего и сегодняшнего дня доживает последние денечки. Все перемещается в другие районы, в сторону бульваров, пока еще пустынных и незастроенных. Завтра-послезавтра опустеет и Каля-Викторией… Станет исторической руиной, воспоминанием… Не впервые в городах изменяется центр тяжести. Это закон. Но вернемся сейчас на Каля-Викторией, пока еще есть время…
Видишь ли! Мне эта Каля-Викторией всегда кажется деревом. (Не смейся! Я тебя предупреждал, что это стариковская фантазия.) Деревом, с корнями уходящим в Липскань[77] и в эти запутанные, извилистые соседние улочки с банками, ссудными кассами, меняльными конторами, с оптовыми магазинами, где вечно обновляются товары и к вечеру пустеют полки. Отсюда весь город пьет жизненные соки. Деньги и изобилие. Сущность и украшения. Все то, что удовлетворяет жадные нужды или только суетность. Ствол — это отрезок отсюда, от Почтамта и Сберегательной кассы до Капул-Подулуй[78]. Как видишь, ствол довольно длинный и кривой. Дерево не очень-то стройное и изящное. Но на коре этого дерева кишат всевозможные букашки: и мерзкие, и приятные глазу; с крыльями и ползучие, те, что скопляются вместе, и те, что разбегаются во все стороны. А вон там, наверху, за Капул-Подулуй, тянется шоссе и разветвляются аллеи с виллами; это — тенистая листва, где наслаждаются жизнью обеспеченные люди. Пойди туда в такой солнечный денек, как сегодня, ты увидишь, как прогуливается там веселая, шумная публика в нарядных одеждах и в дорогих машинах. Это поистине волшебное трепетанье радужных крылышек, состязание красок… Но надо помнить одно: если мотыльки и залетели туда, так высоко, то их гусеницы кормились и кормятся здесь, у корней, на Липскань, в банках и меняльных конторах, в акционерных обществах с полумиллиардным капиталом и у затхлых прилавков менял. А пестрая пыльца крылышек и прочий обольстительный обман зрения привозится, упакованный в шелковую бумагу, с вечно обновляемых витрин все той же Липскань. Здесь впивают и жизненные соки, и яд, от которого часто умирают… Но я вижу, что тебе не терпится отправиться туда, — заключил, улыбаясь, старый ученый.
— Вы верно поняли, дядюшка! — признался юноша с загорелым лицом и белоснежными зубами.
— Поберегись! Здешняя жизнь частенько убивает…
— Ну, что до этого… Я голыми руками с медведем справился! — проговорил юноша, расправляя могучую грудь, готовую сокрушить любое препятствие.
Старый ученый посмотрел вслед племяннику, который удалялся, мощно рассекая людской поток. И пошел мелкими шажками, со своим серым зонтом, изучать старинную запись года от сотворения мира 7146.
Ана снова ехала по Каля-Викторией, покачиваясь на упругих рессорах, выставленная, как на витрине в прозрачных окнах большого автомобиля.
Но глаза ее уже не ловили взоров прохожих, с равным удовольствием читая в них и восхищение и зависть.
Ана смотрела перед собой невидящим взглядом, и ее тонкие губы вместо улыбки кривились в страдальческую гримасу.
Каждый, кто пригляделся бы повнимательнее, заметил бы, что безразличие отпечаталось не только на этим окаменевшем лице, поблекшем под пудрой и румянами. Оно сказывалось и в покрое одежды, и в фасоне шляпы — уже не последней парижской модели, и в не подкрашенных хной волосах, где уже проглядывали черные корни.
Прелестная госпожа Анни Мереутца ехала по Каля-Викторией, как по лунной пустыне.
Сидевший рядом с ней Гуцэ Мереуцэ, как всегда неудобно примостившийся на краешке сиденья, выпрямившись, вместо того чтобы откинуться на мягкую спинку, и положив ладони на колени, застегнутый на все пуговицы, как на похоронах, за четверть часа не сказал ни единого слова.