И, оставшись один в кабинете, он снова сменил очки для дали на очки для чтения.
С той поры, как Джикэ Елефтереску стал председателем совета министров, он предлагал Липану целый ряд постов и почестей в благодарность за услугу, оказанную при прекращении дела Иордана Хаджи-Иордана. Константин Липан отказался. Три месяца тому назад он попросил длительный отпуск, ушел с поста генерального прокурора и остался на своем старом месте советника высшего апелляционного суда, ожидая срока выхода на пенсию. Засев в своем кабинете, он составлял проект судебных реформ, который после его смерти найдут в ящике письменного стола. Он спас Костю; но Костя не знал — какой ценой. Костя продолжал выступать на подпольных собраниях и подписывать воззвания, содержание которых становилось известным полиции еще до их напечатания. Но, судя по той информации, которую сигуранца регулярно и негласно передавала Константину Липану, тот все более склонялся к мысли, что все это не является лишь бесплодной агитацией. Где-то в глубинах возникало серьезное движение. Существовали люди, которые терпеливо готовили иные перевороты. И странно! Константин Липан теперь радовался, что его сын сближается с этими людьми. Может быть, тот мир — их мир будет лучше, справедливее, чем тот, который он, Липан, защищал и который отплатил ему такими горестями… такими горестями, — мысленно повторил он последние слова со своей новой, старческой, печальной манией.
— Я пойду к Сабине. Посмотрю свою старую комнату, — сказала Ана и посмотрела на Гуцэ, словно просила разрешения на это безобидное желание.
Сабина одевалась.
Ана подумала, что сестра стала красивее ее, особенно теперь, такая загорелая после месяца, проведенного на море, под солнцем.
— Как мило в твоей комнате, Сабина! — удивилась Ана. — Я ведь не была здесь два года…
Только теперь она отдала себе отчет, как редко она сюда заходила, какой стала чужой…
— Да это все пустяки… Здесь подушка, там — эстамп, — объясняла Сабина… — Несколько цветков. Как ты сама видишь, что больше trompe l’œil[79]. Как и это платье, уже дважды переделанное. Скажи, разве оно мне не идет? Можно поверить, что оно вторично переделано?
Сабина покрутилась, и голубое платье раздулось, как венчик. Она была одного роста с Аной, но казалась выше, потому что линии фигуры были изящней, а талия тоньше. Остановив пируэт, она посмотрела в застывшее лицо Аны, в ее затуманившиеся глаза.
— Анни! — Сабина обняла ее за шею и заставила сесть. — Анни, что с тобой? Ты уезжаешь не потому, что ты больна. Здесь что-то хуже.
— Откуда ты взяла, Сабина? — вяло запротестовала Ана. — Мне сказали доктора… Жорж пожертвовал собой. Признаюсь, меня стала утомлять эта бухарестская жизнь.
«Как мы с ней чужды друг другу, — думала Сабина. — Она не может сказать мне, что с ней на самом деле происходит. А я через три дня, вероятно, забуду, даже если б она мне и сказала».
Так она думала — и из неведомого, где решаются судьбы, не донеслось до нее никакого предчувствия, что через три дня для нее уже не будет никаких воспоминаний, никакого забвения.
— Ты не хочешь сказать мне, Анни? Может быть, ты думаешь, что у меня в голове все еще проделки и шалости, как в те времена, когда твоя озорная сестренка рылась в твоих баночках с кремом и портила твой пульверизатор? Анни, ты видишь, как мы обе изменились?.. Теперь, пораздумав, я вижу, что и я виновата в нашем отчуждении друг от друга. Я всегда испытывала злое, глупое удовольствие, дразня тебя. А ты заходила к нам, как чужой человек, с визитом… Теперь бесполезно устанавливать, кто из нас в чем виноват… Я только хочу сказать тебе, Анни: когда уедешь в тот город, помни, что у тебя здесь осталась сестра. Не такая озорная, какой казалась раньше. Я не знаю, почему на самом деле ты уезжаешь. Не знаю, что тебя там ждет… Но я хочу, чтоб ты помнила, Анни, что можешь найти во мне больше, чем сестру, — это я неверно сказала: друга! Я это понимаю лучше, чем ты думаешь, потому что моя единственная подруга, Виорика Хаджи-Иордан, тоже уезжает через несколько дней. Я остаюсь одна, только с папой, мамой и Неллу; это значит — никого, пустота… Как раз к Виорике я сейчас и собираюсь. Мы выйдем вместе…
Ана слушала, но ни один мускул, ни один нерв не дрогнул у нее в лице. Холодными глазами она оглядела комнату, в которой когда-то задыхалась, плакала, слушала в пустые бессонные ночи гул города, но в которой тогда существовала для нее теплота маленького дрожащего огонька, словно живой свет свечи в уголке: надежда на чудо, на что-то неведомое… Ее грезы. Теперь и этот жалкий огонек погас; куда бы теперь ни пошла она, ей предстоит брести с протянутыми руками, как бродят слепые, в вечной тьме подземелья. Ключи грез! Предательские, безжалостные ключи грез!