Как жаль, однако, что Москва встретила нас свинцовым небом, хлещущим ветром, снежной круговертью, без ярких солнечных бликов на позолоченных куполах старинных церквей и кровлях исторических зданий и без белого горностая снега подлинной зимы. Будь это, мы могли бы легче понять и разделить оживление и волнение советских пассажиров, которые уже в ста километрах от столицы проявляли нетерпение, как герои романа Василия Ажаева «Далеко от Москвы». Для них, из какого бы конца Советского Союза они бы ни прибыли, Москва представляет высшее средоточие их мыслей, мечтаний и основных принципов, которыми они руководствуются. Для нас же Москва пока только цель вполне законного любопытства чужеземцев, обладающих сведениями, почерпнутыми из литературы.
По дороге с вокзала улицы и бульвары проносятся перед нашими глазами как в тумане, вереницей быстро чередующихся силуэтов и теней — смутных, расплывчатых и непривычных для наших глаз: здания, люди, площади и довольно редкие витрины. Позже мы разберемся во всем этом, но сейчас, столкнувшись впервые, удивляемся.
Гостиница «Метрополь» ничуть не похожа на наше скромное пристанище в Киеве, временно и наспех приспособленное под гостиницу. Комфортабельные номера из двух-трех комнат, с огромными ванными, просторные коридоры, холлы и рестораны на каждом этаже и, конечно, неизменные пальмы в кадках, мне кажется, — последнее и наиболее стойкое декоративное наследие царской России, упорно используемое и по сей день для украшения учреждений, вокзалов, дворцов, ресторанов, гостиниц и музеев. Само здание тоже сохранилось с тех лет. В расположении комнат и этажей оно все еще хранит четкие следы эпохи, когда крупные помещики прибывали сюда из своих огромных поместий, с чадами и домочадцами, с целой свитой слуг, лакеев, гувернанток и горничных. Для них и здесь были обеспечены условия, соответствующие их привычкам, — рядом с гостиничным номером были гостиные и залы для банкетов, с роялями и подмостками для оркестров.
Огромный письменный стол с такой же огромной мраморной чернильницей внушают мне робость. Очень уж они подходят для сановника царских времен — губернатора Смоленска, Тулы или Харькова, и я не осмеливаюсь сесть в кресло и набросать на простых листках бумаги без герба или официального бланка мои повседневные, скромные заметки.
Я окидываю глазами комнату и замечаю приткнувшийся в уголке столик меньших размеров, куда более подходящий для обдумывания и записывания свежих впечатлений, для размышлений и вопросов, на которые Москва ежедневно будет мне отвечать.
Утром небо оказалось милостивее. На голубом, блестящем, как стекло, небосклоне Весело сверкает солнце, заливая светом крыши и башни. Но солнце это «зубастое», как говорят у нас. Его металлические зимние лучи совсем не греют.
У выхода из гостиницы нас ждет вместительный, удобный, хорошо отопленный автобус, на котором мы объедем город для первого знакомства. К двум переводчицам, одна владеет румынским языком, вторая — французским, присоединился почтенный профессор архитектуры, который прервал сегодня свой курс лекций, чтобы компетентно и подробно ознакомить нас с достопримечательностями своего родного города. Этот старый сухощавый интеллигент, с острым проницательным взглядом, увлеченно говорит о старинных памятниках и монументах Москвы, не обходя, однако, вниманием и смелые обновления, которые, по-видимому, он прекрасно понимает и весьма ценит. И все-таки он неодобрительно качает головой, правда воздерживаясь от каких-либо комментариев, при виде некоторых экспериментальных зданий абстрактно-модернистского толка, явно импортного происхождения, со сплошь стеклянными стенами на бетонных пилонах, мало подходящих к местным климатическим условиям и приходящих в явное противоречие с обликом старого города. Эти здания — плоды исканий первых годов существования советского строя — были возведены по рецептам Ле Корбюзье. Чтобы мы лучше во всем разобрались, профессор подробно излагает нам историю происхождения Москвы и ее прошлое. Сперва мы едем по еще сохранившимся старым районам, застроенным деревянными домиками, выкрашенными в зеленый цвет, и почтенными каменными зданиями в стиле ампир, в которых когда-то жили герои Достоевского, Толстого, Островского, Чехова. Пока мы только объезжаем Кремль с его зубчатыми стенами, так как посещение его состоится в другой раз. Мы побывали на Воробьевых горах и на Поклонной горе, откуда Наполеон тоскливо, предчувствуя неминуемую катастрофу, взирал на вожделенную цель своего похода. Проезжаем по улице Горького протяженностью в три километра и шириной в сорок метров, на которой старые и новые дома гармонически слились в единое целое и где монументальные исторически ценные здания, слишком выступающие вперед, были отодвинуты вглубь, на второй план, с трогательной и редкостной заботой о сохранности священного наследия прошлого. Продолжая осмотр города, проезжаем мимо памятников Пушкину, Горькому, Чайковскому, Островскому, Маяковскому[88] — свидетельства огромной любви русского народа к выдающимся творцам его культуры. Памятник Тимирязеву был во время войны сброшен на землю взрывом бомбы, а затем восстановлен. Вот и памятник Ленину, затем конный памятник Юрию Долгорукому, основателю Москвы, а на Гоголевском бульваре — памятник этому великому писателю первой половины прошлого века, из творчества которого, как из ствола дерева, насыщенного жизненными соками, густо разрослись все ветви русского романа, завоевавшего мир.
88
Перечисляя памятники Москвы, автор допускает явное смешение во времени, так как некоторые из них — Горькому, Маяковскому, Чайковскому и Ю. Долгорукому были сооружены после 1946 г. и Ч. Петреску мог их видеть лишь в последующие свои приезды.