Мы посетили и крейсер «Аврора», стоящий на якоре на Неве, как вечно живой памятник Октябрьской революции. С крейсером нас ознакомил один из бывших матросов этого боевого корабля, который пушечным залпом возвестил те десять дней, что потрясли мир. Сейчас этот моряк — директор, гид и хранитель музея…
На следующий день я выступал в актовом зале университета, где попал в совсем иной мир.
Молодежь, представляющая завтрашний день.
Я повторил здесь, в несколько видоизмененном виде, уже прочитанную мною в Москве лекцию о культурных связях между бывшими Дунайскими княжествами и царской Россией, и о сегодняшних связях Румынии с советской наукой, культурой и литературой. Затем я стал ожидать вопросов, чтобы дать необходимые разъяснения. Но я сразу убедился, что ленинградским слушателям мою лекцию вовсе не надо разъяснять. Меня засыпали вопросами о целом ряде наших проблем, причем вопросы эти задавались на румынском языке. Правда, он звучал не совсем так, как у М. Эминеску или М. Садовяну[92], но говорили на нем ленинградские студенты довольно бегло. Я поинтересовался, откуда они родом. Оказалось, все они либо из Ленинграда и Ленинградской области, либо из северных и уральских краев. Они изучают романскую филологию, основной язык у них французский, итальянский или испанский, а второй — румынский, или наоборот. Вполне естественно, что они хорошо разбираются в румынских проблемах, вопреки огромным расстояниям, нас разделяющим. За десять прошедших лет были достигнуты немалые результаты и в этой области, позволяющие находить все новые и новые точки сближения. В 1946 году подобные достижения казались еще несбыточной мечтой. Я признаю свою ошибку, и мы продолжаем дружескую беседу, главным образом на французском языке, так как им владеет большинство присутствующих в зале. Скоро мы приходим к выводу, что в области переводов русской и советской литературы румыны находятся в лучшем положении, чем французы, потому что мы, как и русские, обладаем языком, непрерывно обновляющимся, черпающим все новые и новые силы из вечно живых народных источников, а не языком отвлеченным, созданным моралистами и авторами афоризмов, накрахмаленным, кружевным, официальным, по образцу и подобию щебетанья, звучащего во дворце маркизы де Рамбулье или при дворе короля-солнца.
НА ТУ-104 В ТАШКЕНТ
Московский аэродром. Резкий, порывистый ветер. По небу мчатся тучи, гонимые разъяренными вихрями, яростно рвущимися с далекого севера, из глубин полярных льдов.
Мы никак не можем понять, где может сейчас находиться солнце. Справа от нас?.. Слева?.. Спереди?.. Сзади?.. В грохочущем, свистящем и воющем кипении стихий мы не в силах ориентироваться и не можем уяснить, где север и где юг.
Я уверен, что вылет будет отложен.
Эта хаотическая свистопляска, свирепая, грохочущая жестью крыш буря, напомнила мне сходную бурю десять лет назад, когда Москва не принимала нас.
И все-таки мы вылетаем точно в назначенный час.
Мы подходим к огромному двухмоторному лайнеру ТУ-104 и вскарабкиваемся по приставной лестнице, съежившись, подняв воротники пальто, глубоко нахлобучив на глаза шляпы, чтобы порывы ветра их не сорвали. Буря, ливень, холод, какая-то могильная, подводная полутьма этого свинцового утра конца октября не позволяют нам полюбоваться серебристым цветом самолета и его изящными очертаниями гигантской, но легкой и быстрой воздушной стрелы. Мы с трудом удерживаемся на лестнице, цепляясь за перила, чтобы ветер не сдул нас и не заставил полететь раньше, чем начнется настоящий полет. С каждой ступенькой, которую я одолеваю, я чувствую, что меня не только хлещут режущие удары ветра, но заодно захлестывают все новые и новые волны угрызений совести. Я непростительно пренебрегаю указаниями нынешних потомков Гиппократа, непростительно нарушаю все строгие предписания лечащих меня врачей. Высота — более десяти тысяч метров, скорость — более восьмисот пятидесяти километров в час. Подлинное сумасшествие! Преднамеренное самоубийство! Легкомысленно полагать, что сердце у меня еще молодое. Для этого время не должно было наносить ему столько незаживающих ран.