Лишь на фабриках, на заводах, в мастерских — во тьме, в дыму и пыли, в зловонии горелой смазки, хлора, окалин, кислот — по-прежнему трудились извечные илоты этого мира. Но кто находил время подумать о них? Большинству само их существование казалось более туманным и отдаленным, чем существование рабов, воздвигнувших египетские пирамиды.
У ресторана Трипковича остановилось расхлябанное такси, откуда вылез человек, который наконец оказался знаком и Иону Озуну… Знаком — по фотографиям и карикатурам. То был Леон Мэтэсару, поэт эфирной ностальгии, творец изящных идиллий. Сейчас шляпа его была заломлена на затылок, взгляд — мутный, блуждающий.
Его сопровождала целая компания. По всему видно было, что они кутят с прошлой ночи. Один из приятелей тащил Мэтэсару назад за полу пальто, а какая-то женщина в нахлобученной шляпке, с сильно накрашенным, увядшим лицом хрипло и вульгарно хихикала.
— Опрокинем только одну-две рюмочки полынной, чтобы прийти в себя, и закусим котлеткой… Обожаю котлетки Трипковича, — настаивал, пытаясь вырваться из цепких рук приятеля, нежный тоскующий поэт с трехдневной щетиной на щеках.
Ион Озун воображал его существом не от мира сего, страдающим неисцелимой меланхолией…
Певец потусторонних печалей, Леон Мэтэсару рванулся и освободился из тисков. Успех чрезвычайно развеселил его. Обернувшись, он пустил по адресу всей компании весьма грубое ругательство:
— Ну вас всех в…
Ринувшись вперед, он налетел на женщину с ребенком и извинился с преувеличенной вежливостью:
— Pardon! Извините!
Он тут же исчез в дверях ресторана; компания друзей вместе с накрашенной женщиной после краткого совещания вылезла из автомобиля и отправилась вслед за ним.
Оскорбленный в лучших чувствах, Ион Озун вычеркнул кумира своей юности из тайного списка боготворимых им гениев, где еще со школьной скамьи наряду с Теофилом Стериу имя поэта замогильных вздохов было выгравировано глубокими золотыми буквами, словно на фронтоне Пантеона.
Однако котлеты Трипковича, столь превозносимые недавно повергнутым идолом, напомнили ему о приближении часа завтрака.
— Приходи в час или в четверть второго, — сказал ему Мирел Альказ. — Спроси мой столик… А если я немного задержусь, подожди…
Лучше будет подождать и за это время подытожить все, о чем необходимо попросить… Ион Озун повернул обратно и ускорил шаги; но чем ближе подходил он к ресторану, тем сложнее, невыполнимее казалось ему все, что еще сегодня утром он, полный решимости, считал таким простым и легким.
Войдя в ресторан, он вверил пальто и шляпу толстому приветливому гардеробщику. Затем пригладил перед зеркалом непокорные пряди, вырывавшиеся из-под глянцевого слоя бриллиантина, застегнул пиджак на все пуговицы и двинулся вперед, нащупывая в кармане картонный номерок от вешалки.
Никогда еще не случалось ему попадать в столь шикарный ресторан. И потому, проходя между столиками, он изо всех сил старался принять развязный непринужденный вид, отказываясь с высокомерием скучающего вельможи от приглашения кельнеров занять один из пустующих столиков.
— Где столик господина Альказа? — повелительно спросил он, будто был самым близким другом этого известного журналиста.
— Пожалуйте сюда… Митаке, проводи барина к столику господина Альказа.
Столик оказался в глубине зала.
Усевшись, Ион Озун лишь теперь спохватился, что забыл отдать в гардероб свою палку. Это была массивная трость, унаследованная от дядюшки, писаря Тэсикэ Озуна: редкий экземпляр из красного дерева с резной рукояткой слоновой кости в виде утиной головы, отполированной рукой покойного владельца, не расстававшегося со своим жезлом в течение тридцати лет, так что современники писаря не могли и вообразить его без этого неизменного посоха старости.
Ион Озун положительно не знал, куда девать сейчас этот жезл.
Он поставил его меж коленей и стал озираться вокруг, стараясь держаться непринужденно, словно завсегдатай в таком ресторане, среди такой публики.
Гарсон предложил ему меню. Ион отказался.
— Так будете ждать господина Мирела? — одобрительно спросил мальчуган, еле дышавший в слишком высоком воротнике. — Барин всегда приходит после половины второго. Его уже спрашивали два господина. Звонили и по телефону… Подать вам цуйки?[9]