Какими именно средствами искусства воссоздал писатель действительность и заронил в нее жизнь?
Этого еще не мог как следует понять Михаил Садовяну, в те годы лишь начинающий писатель.
Второе свидетельство того же великого румынского писателя чуть иного плана, но приводит нас к тем же выводам.
Несколько лет тому назад Михаил Садовяну отредактировал румынский перевод «Записок охотника», когда-то завоевавших молодому Ивану Тургеневу известность. В связи с этим Садовяну в специально написанной вступительной статье счел своим долгом признаться в одном стародавнем грехе молодости, который, кстати, характеризует определенную эпоху нашей литературной истории.
Привожу цитату из этой статьи:
«Тургенева я полюбил еще в те дни, когда обучался писательскому мастерству. В 1900 году на пару с Н. Н. Бельдичану я решил перевести «Записки охотника», положив в основу французское издание «Récits d’un chasseur», работу слабую и небрежную, в чем я убедился только со временем. Наш перевод, над которым мы трудились с большим воодушевлением, оказался скорее всего довольно вольным пересказом. Мы его издали в типографии Зайдмана в Фэлтичени отдельной книжкой под названием «Охотничьи рассказы» и подписали Илие Пушкашу. Эта книжонка прошла незамеченной, и я ею больше не интересовался. Позже, когда я уже работал в журнале «Виаца ромыняскэ», я с помощью госпожи Марии Стере сверил свой перевод с русским оригиналом и опубликовал его в серии народной библиотеки «Минерва». Заодно я убедился, что французский издатель, выпустивший книжку в малой коллекции библиотеки «Фламмарион», стоимостью в 60 сантимов, исказил даже имена собственные, встречающиеся в авторском тексте.
Мой юношеский восторг перед рассказами Ивана Тургенева объяснялся отчасти самой темой охоты, которой я долгое время страстно увлекался, но главным образом выписанными Тургеневым с глубоким пониманием и сочувствием крестьянами, героями этих рассказов, в которых, в какой-то степени, я узнавал наших молдаванских крестьян, чья жизнь и судьба занимали меня с первой же минуты моей литературной деятельности.
Французский томик содержал всего только десять рассказов. С остальными я ознакомился значительно позже по двухтомному французскому изданию, в переводе Шаррьера, вышедшему под названием «Mémoires d’un seigneur russe»[97]. Чтение этих «мемуаров» ничего не добавило к тому душевному волнению, которое я испытал когда-то. Тогда же я узнал, что Шаррьер опубликовал, собственно говоря, не перевод, а некое вольное подражание оригиналу. В свое время Тургенев даже поместил в петербургской газете письмо, в котором довольно резко протестовал против фальсификации своего произведения. Вот я и вспомнил о той фальсификации, которую я совершил в сообщничестве с моим другом Никушором Бельдичану. После этого греха моей молодости прошло много лет. Сейчас у меня нет ни книжонки, опубликованной в 1900 году под фамилией Илие Пушкашу, ни издания библиотеки «Минерва». Впрочем, я убежден, что мой «пересказ» был тогда для меня не более чем поводом, дающим мне возможность набить руку.
В дальнейшем я никогда больше не совершал подобных проступков, а в своих художественных произведениях стремился выразить только свою собственную суть…»
Следовательно, лишь сейчас, спустя полвека, сопоставляя текст оригинала с переводом, сделанным им в молодости, в котором все то, что удалось выправить в изувеченном и искаженном французском переводе, было достигнуто только благодаря таланту и интуиции большого писателя, Михаил Садовяну с полным знанием дела смог признаться, что у него от ужаса волосы стали дыбом на его львиной голове из-за такого неимоверного скопления неточностей и невольных искажений, которые он допустил, следуя этой «импровизации по слуху», да еще по чужому слуху, куда менее чуткому, чем его собственный…
И все-таки этот никудышный перевод, от которого Садовяну отмежевывается, опубликованный в серии народной библиотеки «Минерва», не залежался на полках книжных магазинов, а был немедленно и с огромным интересом раскуплен румынскими читателями и писателями. Среди покупателей числился и я, молодой гимназист, незадолго до этого прочитавший оба французских издания — и то, что было выпущено в малой библиотеке «Фламмарион» по 60 сантимов книжка, и перевод Шаррьера, опубликованный в когда-то широко известной коллекции издательства «Ашетт», в переплетах кирпичного цвета. В этой же коллекции появились на французском языке и романы Толстого «Анна Каренина» и «Война и мир», сокращенные и урезанные, первый — до двух, второй — до трех томиков карманного формата. Другими словами, эти издания содержали, в лучшем случае, чуть больше половины текста оригинала.