Но почему же этот перевод, столь строго осужденный самим безвинно виноватым переводчиком, пользовался таким большим успехом?
Дело в том, что румынские читатели, так же как и начинающий писатель Михаил Садовяну, создавший на основании столь несовершенной французской версии живую и волнующую румынскую, почувствовали в произведениях Тургенева дуновение подлинной жизни.
Дело в том, что они обнаружили между строками протест против социальной несправедливости и угнетения, от которых страдал и которыми возмущался и трудовой народ Румынии.
Дело в том, что в этой литературе, даже плохо переведенной, румынский писатель обнаруживал картины исторической и общественной жизни, содержащие множество черт, очень сходных с теми, что он видел у себя дома, так как наши страны не только находились рядом географически, но были близки и по своим экономическим, общественным и историческим условиям жизни, одинаково тяжелым для трудовых масс по обе стороны границы.
Дело в том, что, знакомясь с русской литературой, обращающейся непосредственно к человеческой совести и гуманизму, румынские писатели, как во внезапном озарении, глубже постигали проблемы, которые очень волновали и их в процессе нелегкого творческого труда.
Эта близость бесспорно проявляется в произведениях почти всех наших писателей, творивших в последние три четверти века.
Иногда эта близость была сознательной и высказывалась откровенно, а подчас ее трудно было обнаружить, так как сами авторы не отдавали себе в ней отчета. Иногда ее существование выявлялось лишь значительно позже специалистами-литературоведами, но в большинстве случаев воздействие русской литературы интуитивно осознавали румынские читатели, обладающие бо́льшей проницательностью, чем эрудированные ученые.
Иногда эта близость просто поразительна и подчас находится в явном противоречии с пафосом и содержанием творчества того или иного писателя. Так, например, Дуилиу Замфиреску[98], которого румынские критики и литературоведы справедливо считают фанатичным приверженцем латино-романского классицизма (через посредство итальянских или французских источников), во вступительном слове к своим романам цикла «Род Комэништяну» счел своим долгом сослаться на пример и художественную концепцию Льва Толстого.
Мы убеждаемся в существовании очевидной близости даже в тех случаях, когда и речи быть не может о какой-либо непосредственной преемственности. Так произошло, например, с нашим великим Караджале, творчество которого, бесспорно, весьма близко русской литературе.
Случай с Караджале значительно более сложный, и разобраться в нем, выявить его суть в запутанном клубке преемственных связей намного труднее. Но именно благодаря этой сложности фактическая близость творчества Караджале к русской литературе становится еще очевидней и красноречивей, как только нам удается ее выявить а распутать связующие нити, на первый взгляд столь перепутанные. Подчеркну, что перепутаны они только на первый взгляд.
Довольно трудно проследить литературное влияние, когда имеешь дело с личностью столь сильной и столь скупой на публичные исповеди, как Караджале, вечно, будто еж, выставлявший иголки из-за преувеличенной скромности и нелюбви к сентиментальности. Суровая жизнь, которую он прожил, враждебность окружающей среды и обстоятельств, неприязнь современников отучили его от каких-либо излияний.
Возможно, что прецеденты и опыт его актерской семьи, в отличие от молчаливости и крестьянской подозрительной замкнутости его друга Эминеску, в какой-то степени, побудили Караджале всегда носить маску, защитные доспехи, прятаться за яркой живописностью языка — за остротами, насмешками и каламбурами. За ними скрывал он серьезные и глубоко личные проблемы творчества. Для посторонних его художественная добросовестность проявлялась лишь в скрупулезном, каллиграфическом почерке, в кропотливой, дотошной подготовке рукописей, в том, какие катастрофические размеры принимала для него любая оказавшаяся не на месте запятая, в его паническом страхе перед типографскими опечатками.
Но творческая лаборатория писателя оставалась герметически закрытой даже для ближайших друзей.
Сейчас литературоведы вынуждены воссоздавать его творческую лабораторию методом реконструкции, заимствованным у Кювье, используя для этого разрозненные и мельчайшие факты.