Семья Липанов была воспитана в духе чинопочитания и уважения к почетным званиям.
Некоторое время слышался только монотонный стук колес в ночи да грохотанье поезда по гулким железным мостам.
Елена Липан закрыла сумочку, наведя в ней должный порядок со всей тщательностью бережливой женщины, запуганной вечно грозящим призраком бедности; затем она окинула удовлетворенным, покровительственным взглядом своих детей, сбившихся вокруг нее словно птенцы в гнезде.
Вот именно такими она их любила: благоразумными, воспитанными, аккуратными.
Ее преждевременно увядшее лицо с выцветшими глазами и мелкими морщинками в углах рта на мгновение стало безмятежным. Наконец-то жизнь улыбнулась ей.
Теперь, спустя двадцать лет, вдруг свершилось их затаенное великое желание, которое они никогда не осмеливались даже высказать. Константин Липан, на долгое время застрявший без продвижения по службе в сонном и бедном провинциальном городке, внезапно, благодаря благосклонному капризу министра юстиции, бывшего короткое время его товарищем по школе, получил перевод в Бухарест, в апелляционный суд. Его карьера примерного судейского чиновника, до сих пор получавшего лишь платонические поощрения во всех отчетах и докладах вышестоящим инстанциям, сейчас увенчалась уже не столь неопределенным результатом. В течение двадцати лет столица казалась Липанам недосягаемой вершиной, достичь которой могли дерзать лишь смельчаки с крепкими ногами и могучими легкими. Сами же они, погрязнув в болоте бесцветных, скудных будней захолустного городка, устало отказались от попыток когда-либо сравняться с этими баловнями судьбы. И вот теперь на их долю выпала эта неожиданная, почти необъяснимая перемена, словно милость Провидения!
Елена искоса посмотрела на мужа.
Ей бросилось в глаза, как он ссутулился, осунулся, преждевременно поседел; в чертах лица залегла горечь.
«Еще два, три года — и его доконала бы провинция!» — подумала она, с ненавистью вспоминая обо всем, что оставляли они за собой: сплетни и шпионство кумушек, злословящих за чашкой чая или за картами; мелкие придирки местных заправил, раздраженных суровой щепетильностью этого судьи; домашние неприятности, иссушившие ее молодость, тупая прислуга; огорчения из-за детей, выросших в городе с убогими, второразрядными школами…
Все это осталось позади. Как долгое мучительное сновиденье, само воспоминание о котором завтра исчезнет.
— Который час, Конст? Когда же мы приедем? — спросила она, не в силах более сдерживать нетерпение теперь, когда дорога уже подходила к концу.
Константин Липан открыл гравированную крышку золотого хронометра, подаренного ко дню помолвки более двух десятков лет назад, привычным жестом протер стекла очков и, прежде чем дать ответ, казалось, углубился в расшифровку запутанных иероглифических надписей с сосредоточенным вниманием близорукого египтолога, гордого сознанием огромной ответственности.
— Остался еще час и три четверти! — возвестил он, осторожно захлопывая крышку и вкладывая часы в потертый кожаный чехольчик.
Движения обоих супругов были неторопливыми, осмотрительными, словно они постоянно остерегались невидимых коварных опасностей. Сабина со своей эрудицией юной поклонницы кинематографа сделала открытие, что ее родители живут как в замедленной съемке. Они сберегали жизнь со старческой скупостью. И в самом деле, оба они казались гораздо старше своих лет, если судить по их усталым глазам, вялым худым рукам, по их тщательно вычищенной одежде, хранящей, однако, неистребимый запах нафталина, бензина и затхлого платяного шкафа.
— Только бы нашлись номера в отеле! И скорее бы прибыл вагон с нашей мебелью, чтоб можно было устроиться в квартире, — в которой раз высказала Елена Липан опасение, мучившее ее еще за неделю до отъезда.
— Ну, Елена, опять ты беспокоишься без всяких причин? — укорил ее муж. — Начальник станции дважды обещал нам под честное слово, что багажный вагон будет отправлен сегодня же вечером. А в гостиницу я вчера дал телеграмму, чтобы за нами оставили номер.
— Так мы будем ночевать в отеле? — бурно обрадовалась Сабина. — Я еще никогда не бывала в отеле. Значит, уже сегодня вечером исполнится одна моя мечта. Ах, если б к тому же комната выходила окнами на Каля-Викторией![3] Я тогда не засну всю ночь. А завтра с утра мы всей гурьбой пойдем на прогулку вроде семейства Енаке Коколоша[4] — при зонтике и в галошах!