Однако Алексей Толстой на основании собственного опыта очень тактично заверил меня, что, по его мнению, перевод на румынский язык произведений Гоголя, Тургенева, Льва Толстого или Горького имеет больше шансов быть лучше, естественнее и ближе к оригинальному звучанию, чем, например, их перевод на французский, по той простой причине, что румынский язык не утратил связи с живыми родниками народной речи. Ведь именно оттуда непрерывно черпают животворные соки обе наши литературы.
Здесь не место приводить полностью все продолжительные беседы, которые мы вели на эту тему.
Я напомнил о них лишь потому, что тогда я примирился сам с собой, простив себе грехи литературной юности. А кроме того, спустя много лет, когда виски мои уже поседели, выводы, которые я сделал из бесед, сыграли первоочередную, а может, решающую роль в том, что я согласился работать над переводом великолепного романа Михаила Шолохова «Тихий Дон», а затем и других советских романов.
Во вступительном слове к первому тому «Тихого Дона» я счел своим долгом предупредить румынского читателя: «Я взял на себя нелегкую ответственность просмотреть и переписать румынский перевод этого превосходного романа лишь потому, что я, как и Шолохов, преклоняюсь перед сокровищницей выразительных средств народной речи и потому верил, что не искажу его творений». Кажется, мои старания в какой-то степени увенчались успехом, и это обязывает меня поделиться моим опытом переводчика с читателями и молодыми писателями.
Я начал разговор с языка, так как для писателя язык то же, что палитра с красками для художника, — абсолютно необходимая составная часть творчества. Об этом говорил Горький в статье «Беседа с молодыми»:
«Первоэлементом литературы является язык, основное орудие ее и — вместе с фактами, явлениями жизни — материал литературы».
Пользуясь этим советом Горького, я, до того как приступить к работе над переводом, начал искать какие-нибудь опорные языковые ориентиры.
Намереваясь использовать главным образом богатые россыпи румынской народной речи, я, чтобы освежить в памяти народный язык моего детства, перечитал «Воспоминания детства» Иона Крянгэ[107]. Эта подготовка должна была избавить меня от шлака повседневного бухарестского говора.
Остальное не представляло для меня больших трудностей, так как у меня был собственный немалый писательский опыт и, кроме того, передо мною был пример двух великих моих предшественников, у которых я многому научился в области писательского мастерства, — Караджале и Михаила Садовяну.
Внимательно перечитывая произведения Караджале, я, вопреки всем бесплодным спорам и полемикам, усвоил одну элементарную истину, касающуюся неологизмов, пуризмов, архаизмов и прочих измов. Караджале разрешил этот вопрос великолепно. Дело не только в том, что его городские герои говорят на своем естественном, колоритном языке улицы, трактира или трамвая, либо на языке более или менее интеллигентного горожанина. Но они живут и действуют в мире, отображенном автором с помощью городских же неологизмов, передающих соответствующие понятия с помощью нелепых, гротескных искажений.
В «Моментах» Караджале городскими неологизмами, главным образом французского происхождения, изобилуют даже авторские ремарки и описания. Они создают атмосферу и обстановку этих бесподобных литературных картинок, приобщают читателя к эпохе и месту.
Но какая удивительная разница, когда читаешь рассказы Караджале «В харчевне Мынжоалы», «Абу Гассан» или другие на сельскую тему либо из времен давно минувших. Авторская речь, его словарь, ритм повествования — вся стилистическая манера письма, а не только диалоги действующих лиц сразу переносят читателя в совсем иную обстановку. Не в этом ли виртуозность подлинного творца?
У Михаила Садовяну я постиг другую тайну писательского мастерства, а именно — искусство приобщить читателя к конкретной эпохе и к определенной области с помощью какого-то одного характерного, меткого слова, присущего только данной эпохе и области. Я имею в виду не диалоги, где это вполне естественно и само собой разумеется, а авторский текст. Одного слова, бытующего в Трансильвании или имеющего хождение в дельте Дуная, одного точно отобранного выразительного архаизма вполне достаточно, чтобы читатель мог ориентироваться в пространстве и во времени безошибочнее, чем после прочтения целой страницы пояснений.