Едва успел Мирел Альказ сесть на стул и развернуть салфетку, как на столе появилось новое меню и словно сами по себе, без заказа, возникли всевозможные бутылки, маслины, вздетые на зубочистки, и целая корзина пухлых поджаристых булочек. Альказ наблюдал за их появлением с очевидным удовлетворением человека, чьи вкусы знают и уважают. Он был свежевыбрит — на лице еще остались следы пудры, — в волосах, откинутых со лба, блестело несколько серебряных прядей, которые, однако, казались более кокетством, притворством, нежели метой возраста, признаком наступающего заката. Альказа, разумеется, они ничуть не беспокоили. В его улыбчатых и ясных зеленых глазах светилось лишь восхищение самим собой и столь же искреннее упоение всем, что он видел вокруг себя, всем, что случилось вчера, случится сегодня и произойдет завтра. Кельнер, казалось, был счастлив тем, что обслуживает подобного клиента, а клиент — тем, что его обслуживает подобный кельнер.
— Ты еще ничего не выбрал? — с неодобрением спросил Альказ, увидев, что Ион принимается читать меню с верхней строки. — В таком случае позволь мне заказать для обоих. Я знаю все лучшие блюда здешней кухни. Вот, например: отварная стерлядка. Ты предпочитаешь с майонезом? Ага, я вижу, есть и грибы со сметаной. Ну, а под конец пусть Янку приготовит нам по всем правилам искусства парочку бекасов. В меню их нет, но мне вчера обещали оставить. Согласен?
Ион Озун дал свое согласие, проявив тем самым прискорбное отсутствие личных вкусов. Альказ заметил, что его друг беспокойно переставляет свой посох с утиной головой, не находя ему места. Он подал знак гарсону:
— Возьми трость у господина!
Гарсон повиновался. Ион с искренним сожалением посмотрел вслед семейному жезлу, усомнившись, получит ли он когда-либо свою собственность обратно.
До сих пор руки у него были заняты: он поглаживал клюв перепончатолапой птицы точно так, как в течение тридцати лет ладонь покойного дяди полировала эту пожелтевшую слоновую кость. Лишившись сего успокоительного занятия, пальцы Иона теперь не находили себе места. Он стал катать крохотные шарики из хлеба, складывая их в непрочные пирамиды, которым не суждена была долговечность египетских.
— Мне очень жаль, что я заставил тебя ждать, — говорил тем временем Мирел Альказ, поливая рыбу майонезом. — Я принципиально прихожу на встречи первым и ухожу последним. Это единственный способ не дать приятелям возможности наговорить про тебя гадостей: закадычные друзья умеют это делать в совершенстве. Я как раз вчера говорил об этом с Мину. — Он запнулся, охваченный сомнением: — Ты знаком с Мину?
— Нет, — признался Ион Озун, воззрившись на соусник с майонезом на другом конце стола, словно на недосягаемую звезду.
Мирел понял его взгляд и пододвинул соусник. Затем он пустился в разъяснения:
— Мину… это Минулеску[10], mon cher ami![11] Тебе обязательно следует с ним познакомиться. С ним и со всеми другими, кого встречаешь у Капши, здесь, в театральных фойе и вообще повсюду. Чтобы победить в Бухаресте, мой дорогой, первое условие — заводить знакомых. Для начала пусть их будет полдюжины. А потом уж пойдет от одного к другому, как скарлатина, чесотка, испанка, насморк… Мальчик, налей вина и «Аполинарис»![12] Да не смешивай! В разные стаканы, болван!
— Что касается знакомств, то я здесь так одинок, словно с луны свалился… — подхватил Ион, решив, что нашелся удобный подход к делу.
Но его собеседник не дал ему закончить.
— Кстати, о знакомствах… Ну и забавную историю рассказал мне Пую. Надеюсь, ты знаешь Пую?..
Ион Озун объявил, что не знаком и с Пую. Мирел Альказ был окончательно скандализован:
— Пую… Пую Янковеску![13] Я вижу, что ты потерял попусту три недели, если не сумел ни с кем познакомиться! Да в какой же среде ты до сих пор вращался, дорогой мой? Ты обязательно должен сменить тактику… Но дай я тебе расскажу эту историю с Пую, это безумно смешно…
И он рассказал историю о Пую (Янковеску). Потом другую, об Истрати (Мическу), о Мариоаре (Войкулеску), о Джикэ (Елефтереску), о Мишу (Поп-Спэтарул), о Лючии (Стурдза-Буландра), о Пэстореле (Теодоряну), об Ионеле (Вултуреску), о Теофиле (Стериу) — и о множестве других людей, которые сменяли один другого, появляясь и тут же исчезая, словно кукушка из часов. В этих анекдотах промелькнуло полстолицы; оказывается, Мирел был в приятельских отношениях со всеми; он видел их совсем недавно, одних — вчера, других — позавчера, третьих — не далее чем три дня тому назад; со всеми он был на «ты»; все говорили ему что-то, и он что-то говорил всем…