Озуну не удавалось вставить ни единого слова. С угрюмым отчаянием думал он о берлоге хозяина Панайоти, откуда он ушел сегодня утром и куда предстоит возвратиться вечером; видно, ему не суждено вырваться из унылого существования, которое влачат остальные одиннадцать жильцов… Он залпом выпил несколько бокалов вина, чтобы набраться мужества.
Когда дело дошло до кофе и Мирел закурил сигару, отодвинув стул и небрежно откинувшись на спинку, Ион решил, что настал наконец удобный момент. Но в это время, словно принесенный злым духом, появился какой-то старый господин в белых гетрах, с моноклем, висевшим на широкой черной ленточке поверх серого жилета, и без приглашения уселся за их столик.
— Мирел, Мирел! — погрозил он длинным и худым, словно у мумии, пальцем. — Toujours le même![14] Ты себя бережешь… Позавчера вечером бросил меня на произвол судьбы, а я ждал тебя до половины третьего ночи…
— Я же сказал, mon prince[15], что не обещаю наверное. Может быть, приду, а может случиться — и нет! Впрочем, вы же знаете, что я самый точный человек на свете! Позвольте представить вам моего друга: Ион Озун, молодой публицист и писатель, о котором вскоре заговорят; князь Антуан Мушат.
Князь Антон Мушат протянул костлявую руку и утомленным взором маленьких серых глаз, утонувших во впадинах орбит, окинул представшую перед ним личность, словно неодушевленный, ничем не примечательный предмет. Ион Озун невольно вспомнил газетные фотографии, помещаемые в рубрике «любопытных явлений», вроде: «исключительный случай долголетия» — вождь племени краснокожих, старик Рокфеллер, энтомолог Эмиль Фабр или столетний настоятель тибетского монастыря.
Сух, как пергамент, был этот подлинный или мнимый потомок княжеского рода Мушатов, и мертв был его взгляд, когда он молчал!
— С кем же вы просидели до половины третьего ночи, mon prince? — спросил Мирел Альказ, приготовившись слушать с большим интересом.
— Ах, ужасно! Ужасная компания! Тото, Иордан Хаджи-Иордан, Сэвел Грегориади, какой-то gigolo[16] — не помню, как его там звали. Ну, и обычные козочки. Новая танцовщица, венгерка Илона. Великолепное животное, mais d’une bêtise!..[17] Давно я до такой степени не скучал. Наше общество стало невероятно вульгарным. Не умеют и веселиться. Ночи стали мрачными… мрачными…
Он вставил в глаз монокль, вгляделся в меню и отбросил его жестом отвращения:
— Нельзя даже позавтракать как следует в этом Бухаресте!
— Есть бекасы. Хороши, правда? — обратился Мирел Альказ к Озуну, призывая его в свидетели.
— Да, неплохи, — промямлил тот, силясь не проявлять чрезмерного энтузиазма, словно юный сноб, который за свою недолгую жизнь не едал ничего другого, кроме бекасов, приготовленных по всем правилам искусства Брийа-Саварэна, родоначальника и кумира всех гастрономов.
Князь Антон Мушат не придал особого значения этой оценке. Он постучал по столу:
— Два вареных утиных яйца. Простокваша. Груша и маргиломан[18]. Хорошо прокипяченный, без сахара.
Ион Озун подумал, что он никогда не осмелился бы заказать в подобном ресторане такой скромный завтрак. Но то, что позволено князю истинной или мнимой господарской крови, не дозволено простому смертному, обитателю берлоги хозяина Панайоти, обладателю капитала в двести семьдесят семь лей.
Мирел Альказ поднялся:
— Извините, я отлучусь на минутку… Только два слова. Приятель ждет ответа, — указал он на парочку, которая уже дважды делала ему нетерпеливые знаки: господин в очках в черной оправе и пышногрудая рыжеволосая дама.
— Кто это? — спросил князь Мушат, поглубже втискивая монокль, чтобы рассмотреть их как следует.
— Это Фреди. Альфред Гольдам, банкир.
— Так это и есть знаменитый Альфред Гольдам? — Антон Мушат повернулся и взглядом через плечо смерил незнакомца с головы до пят. — Старый Арон Гольдштейн держал корчму в одном из поместий моего отца. И твой Фреди, если память мне не изменяет, лет тридцать пять — сорок тому назад бегал босиком и в ситцевой рубашонке, высовывавшейся из разреза штанишек… Как-то я вытянул его хлыстом за то, что он вздумал прицепиться к задку моего охотничьего кабриолета… Кто бы сказал тогда, что он станет эдакий американец из доробанец?.. Но, так или иначе, женщина великолепна! Мне почему-то кажется, что я ее знаю…