Незнакомец повернулся, и его черный силуэт слился с ночной темнотой.
Это была тихая улица, и все окна оставались темными, закрытыми.
Заткнув уши, чтобы не слышать шума в столовой, Сабина учила урок наизусть, громко твердя:
— …Во вторичную эпоху сильно развиваются явнобрачные голосемянные, реже встречаются тайнобрачные сосудистые, появляются явнобрачные покрытосемянные. Сначала — односемядольные, потом — двусемядольные. Среди последних — сначала безлепестковые, потом — лепестковые. Таким образом, вторичная эпоха была эрой голосемянных растений…
— Барышня Сабина, мне надо на стол накрывать!
Сабина, ничего не слыша, продолжала:
— …В третичную эпоху явнобрачные голосемянные…
— Барышня Сабина, прошу тебя! — взмолилась Катинка, держа в руках огромную стопку тарелок, походившую на основание некоей атмосферной колонны, вершина которой уходила через потолок к звездам.
— …голосемянные сводятся к формам, которые известны в наше время, а покрытосемянные…
Катинка вмешалась более энергично, положив Сабине руку на плечо с фамильярностью старой служанки, которая качала на своих коленях всех детей семьи.
— Барышня Сабина-а-а!
— Чего тебе надо, о сосудистое тайнобрачное? — подняла глаза Сабина, отрывая ладони от ушей.
— Во-первых, я тебя попросила бы не обзывать меня всякими там сосудами, потому как я, стало быть, старая женщина и вытирала тебе носик, когда ты была вот такусенькая. А во-вторых, барышня Сабина, дай мне на стол накрыть. Вот придет барин, и, стало быть, задаст он нам перцу, если все не будет в аккурате!
— Уф! — вздохнула Сабина, собирая в кучу учебники и тетрадки. — Куда же мне деваться со всем этим добром?
— Пойди в комнату мальчиков, — сказала Елена Липан, прерывая сложный подсчет принесенных из стирки скатертей и салфеток, которые надлежало разложить по полкам.
— Неллу не пустит. У него завтра письменная работа. Он тоже зубрит.
— Пойди к Ане.
— У Анни мигрень. А кроме того, она запретила мне входить к ней в комнату после того, как я пролила ее духи. Она выдумала, что я роюсь в ее вещах.
— Выдумала? — многозначительно подчеркнула Елена. — Вот так, ни с того ни с сего?..
Сабина сочла разумным не задерживаться более на этом вопросе и круто повернула разговор в другом направлении:
— Я бы пошла в папин кабинет…
— Нет, нельзя. Ты же знаешь, что он не позволяет никому входить туда, кроме меня…
— Ну, тогда простимся с явнобрачными покрытосемянными и займемся дрессировкой Колючки, — объявила Сабина, бросая книги и становясь на колени, чтобы вытащить из-под дивана котенка.
Колючка был молодой кот, привезенный Катинкой из старого провинциального дома. Он заслужил свое имя, ибо голова у него была взъерошенная, а нрав задиристый. Ему не пришелся по нраву ни климат столицы, ни новая квартира на третьем этаже без двора и сада. Он прибыл из настоящего рая, населенного всякого рода домашней живностью в шерсти и перьях, и чувствовал себя на новом месте несправедливо сосланным, «вдали от мамаши, что сына взрастила и нежно любила его», как говорила Сабина, цитируя Григоре Александреску[40]. Дабы показать, что он решительно не одобряет выбора, сделанного его хозяевами, котенок целыми днями враждебно урчал, забившись в самый темный уголок под диваном.
Сабина вытащила его оттуда за хвост. Колючка убедился, что недостаточно наточил коготки, ибо попытки сопротивляться оказались неудачными: лапы скользили по натертому паркету. Он вынырнул на свет, взъерошенный от злости и возмущенно фыркая, словно мотор, готовый взорваться. Уже целую неделю он чувствовал себя глубоко оскорбленным: Сабина подрезала ему ножницами усы «по столичной моде». Лишенный своего мужского украшения, котенок беспрестанно морщил щетинистую губу, словно корча негодующую гримасу всей вселенной.
— Оставь его, Сабина, не то он убежит куда глаза глядят, — попыталась Катинка избавить Колючку от мучений. — До чего жаль бедняжку… в этом доме и киске-то негде притулиться…
В этом сочувствии несчастному котенку прозвучало огорчение старой служанки, разделявшееся, впрочем, и всеми детьми.
Квартира была тесная, комнаты маленькие. Сабина спала в столовой. Костя жаловался, что не может работать в одной комнате с младшим братом.
Каждый порывистый жест, наталкивавшийся на преграду в тесном помещении, вызывал грустные воспоминания о просторной многокомнатной квартире с большими передними и о привольном саде родного дома. У Катинки были и другие основания для недовольства, и она не упускала удобного случая высказаться на эту тему. Повариха со второго этажа поссорилась с ней из-за ключей от погреба. Немка, живущая на четвертом этаже, вытрясла ковры прямо на кувшин с молоком, остывавшим на подоконнике. Денщик майора наговорил ей неприличностей, а лавочник, вот уже в третий раз, подсунул тухлые яйца…