— Вы совершенно правы, но нетерпеливы! Дослушайте меня до конца… Я не совершил этого проступка, как вы выражаетесь, только потому, что мне помешали обстоятельства… Голодный, не евший уже два дня, я вошел в бакалейную лавку рядом с домом, где я снимал комнатушку в мансарде. Я хотел попросить торговца, который немного знал меня, хлеба в долг. В лавке никого не оказалось… На прилавке лежала круглая буханка свежего черного хлеба… Я кашлянул — никого! Огляделся вокруг — никого! Я протянул руку и пощупал хлеб. Он был еще горячий, только что из пекарни. И от него так пахло, так пахло, что у меня закружилась голова…
— Знаю, — невольно перебил Ион Озун.
Невозмутимый и грузный хозяин, который теперь полностью избавился от своей невозмутимости, не обратил внимания на эту реплику, углубившись в воспоминания.
— У меня так кружилась голова, что я толком не понимал, что делаю. Прочь мораль и законность, прочь десять заповедей! Будь что будет — я украду этот хлеб, а завтра признаюсь и заплачу́… Я уже взял хлеб с прилавка, чтобы спрятать его под мышку. Таким образом, кража была фактически совершена. Но в эту секунду звякнул колокольчик над входной дверью. В лавку вошла женщина в платке, ведя за руку девочку. Это была молочница, которая приносила мне кружку молока каждое утро вплоть до начала этого месяца, когда непредвиденная финансовая катастрофа вынудила меня отказаться от этой роскоши; моя мать тоже была молочницей и избаловала меня этим утренним молоком… «Как хорошо, что я вас встретила, господин Теофил! — обратилась она ко мне и стала поспешно рыться в кошельке. — Когда мы с вами рассчитывались в последний раз, у меня не было мелочи на сдачу, а потом лишил меня господь памяти, — забыла я вам отдать. Вот, пожалуйста, пятьдесят бань, что я вам должна… Совсем новая монетка!» А ведь в те времена, знаете, что можно было купить на эту серебряную монетку в пятьдесят бань? Целую буханку хлеба, да еще четверть килограмма маслин. Это я и сделал незамедлительно, как только в лавку вошел хозяин. Тут же я и проглотил всю эту еду, запив ее стопкой цуйки. Пять пара́[44] стопка! У меня еще осталось пять пара́ сдачи — запасной фонд!.. Вот смотрю я на вас — и словно вижу себя самого. Я был такой же: долговязый, тощий! И, совершенно, как и вы, мечтал завоевать славу, весь мир, тысячи читателей… А в ожидании этого никакие моральные соображения не удержали меня от намерения украсть хлеб…
— Но вы же его все-таки не украли! — снова осмелился возразить Ион Озун.
Теофил Стериу утратил свое благожелательное терпение. Нахмурив брови, он упрекнул юношу:
— Так-то вы меня поняли?.. Разве не сказал я вам, что я совершил этот поступок! Чего вы еще хотите? Какая разница? Достаточно было молочнице войти на две-три минуты позже, что там — на одну-единственную минуту позже…
Беспокойно заерзав на стуле, Ион Озун стал подыскивать извинения за то, что никак не мог задним числом занести великого, знаменитого Теофила Стериу в категорию похитителей хлеба, куда он сам навсегда и бесповоротно попал и по заслугам и по закону.
— Простите, — заговорил он. — Мне это кажется таким нелепым! Так трудно поверить…
— Ну, как желаете!
— Я рассердил вас?
— За что тут сердиться? Я только констатирую, что в таком случае у вас весьма слаба закваска будущего романиста, если вы не можете уловить подобные оттенки. С этого и зарождаются романы! Вы собираете, сопоставляете, сортируете характерные черты будничных, каждодневных событий… Совершившийся или не совершившийся случай может стать завязкой двухтомного романа.
Испугавшись, что он разочаровал и рассердил своего кумира в ту самую минуту, когда было окончательно завоевал его, Ион Озун очертя голову бросился в омут общих соображений:
— Какой это сюжет для подлинного писателя!
— Что? — строго спросил Теофил Стериу.
— Какой изумительный, исключительный, неисчерпаемый сюжет! Человек, который крадет хлеб…
Теофил Стериу, снова прищурившись, поглядел на молодого человека поверх вазы с яблоками и виноградом, словно измеряя и оценивая его. Он отщипнул несколько ягод от черной грозди чуть подвяленного зимнего винограда и со странной улыбкой — не то иронической, не то печальной — переспросил:
— Так вас соблазняет эта тема?
— Можно ли придумать что-либо более простое и более человечное?.. Человечное, нравственное, социальное — все сгустилось в этом незначительном, банальном происшествии! Быть может, я ошибаюсь, преувеличиваю?
— Не ошибаетесь и не преувеличиваете. Но только такие сюжеты нам, романистам, не под силу… «разрабатывать», как теперь выражаются. Такие темы слишком для нас крупны! Действительность исчерпывает их, выжимает до последнего предела, далеко превосходя все то, что в состоянии изобрести наша фантазия.