Ион Озун послушно закурил и приготовился внимать. Сигарета неизвестной заграничной марки была высохшая, наполовину пустая и очень крепкая, по-видимому, она давно валялась где-нибудь в ящике. Но какое наслаждение — вдыхать табачный дымок! Бывают дни, когда все желания исполняются по волшебству, словно во сне.
Теофил Стериу положил на стол толстую книгу в кожаном переплете и вынул из нее пожелтевшую рукопись, исписанную его мелким, изящным, ровным почерком без помарок.
Он отложил рукопись в сторону и заговорил:
— Вот это — вещественное доказательство! Моя жалкая и вялая версия реальных событий. Повесть, которую я считал высшим итогом, литературным синтезом проблемы, содержащей в себе самую простую и в то же время вечно актуальную правду — человеческую, социальную, нравственную и тому подобное… Видите заголовок «Кража буханки хлеба»? В заглавии умышленно отсутствует всякая литературная патетика… А теперь взгляните-ка и на другую версию: страшную, ни с чем не сравнимую, реальность, которую я скалькировал, сам того не ведая, настолько жалким образом, что у меня потом целых три месяца перо валилось из рук.
Видите заголовок? Тот же самый: «Vol d’un pain»[46].
Только это не писательский вымысел. Это — отчет о судебном процессе по делу некоей Луизы Менар, которую судили двадцать второго апреля тысяча восемьсот девяносто восьмого года в апелляционном суде города Амьена во Франции. Вот, взгляните на книгу, чтобы получить более точное и непосредственное впечатление…
Ион Озун повертел в руках книгу, переплетенную в красную кожу. Прочел надпись золотыми буквами на корешке: «Revue des Grands Procès contemporains», Tome XVI, Année 1898[47].
— Откройте теперь там, где загнут уголок, — распорядился Теофил Стериу. — Вот так. Убедились? «Vol d’un pain». Всего-навсего тридцать печатных страниц мелкого шрифта. Подлинное и неподражаемое, убийственное изложение реальности со всеми социально-моральными выводами, которых я даже отдаленно не был в состоянии провидеть и предусмотреть. Ни я и никто другой среди нас всех, кто стремится изображать общество по образцу Бальзака или Толстого…
Какой каприз или же какая воля случая заставили меня заглянуть к букинисту, как раз когда я готовился сдать наконец мой жалкий рассказ журналу, ожидавшему его уже два месяца, пока я всячески обрабатывал и отделывал его? Какой каприз или какая воля случая заставили меня тогда шарить наугад на полках, пока мне не попался на глаза этот том… Перелистав его, я натолкнулся на подробный отчет о совсем другом процессе, который сразу привлек мое внимание как писателя. Вот смотрите: «M. Émile Zola et l’affaire Dreyfus. Cour d’Assises de la Seine, février 1898»[48]. Видите?
— Да, действительно! — подтвердил Ион Озун, прочтя соответствующий заголовок.
— Если я не ошибаюсь, там более двухсот страниц. Так?
— Так…
— «Это чрезвычайно ценный документ для писателя», — подумал я. И рядом нашел столь же важный материал — «Le Roman et la Réalité»[49]. Это был отчет о процессе, связанном с правом писателя использовать или разрабатывать в своем творчестве обстоятельства, реально имевшие место, но с обязательным изменением имен персонажей. Здесь тоже около сотни страниц со ссылками на романы Поля Бурже «Ученик» и «Андре Корнелис», чрезвычайно популярные в ту эпоху, на знаменитый роман Стендаля «Красное и черное», на какой-то роман Жюля Верна и на множество театральных пьес. Настоящее сокровище!
Я пришел домой со своим трофеем; стал внимательнее перелистывать страницы и только тогда обнаружил подлинное сокровище, которое касалось специально меня. Злосчастное, убийственное сокровище, настоящий ящик Пандоры.
Это был отчет о процессе вышеупомянутой Луизы Менар; я прочел его одним духом, и со лба моего на страницы книги падали капли пота, хотя в те времена я потел не так сильно, как сейчас, потому что не был еще таким бегемотом…
Что же сделала несчастная Луиза Менар? Она украла буханку хлеба — в точности как героиня моей повести! Но обстоятельства ее проступка были неизмеримо более правдивыми и в то же время неизмеримо более драматичными и трагическими, чем все мои выдумки! А какое сцепление самых непредвиденных последствий, разоблачавших и клеймивших общество и нравственное лицемерие с гораздо большей силой, чем осмеливался это сделать я для пущего литературного эффекта! Ну как тут было не вспотеть?! Мне кажется, что именно тогда и возникла у меня эта болезненная потливость, которую наши карикатуристы и сатирики обыгрывают более или менее остроумно. Я думаю, что следы этого до сих пор остались на страницах книги. Посмотрите сами.
48
«Эмиль Золя и процесс Дрейфуса. Суд присяжных департамента Сены, февраль 1898»