Ион Озун неохотно открыл юридический журнал, дабы прочесть отчеркнутые абзацы. С гораздо большей охотой он наблюдал бы, как Теофил Стериу просматривает на его глазах последние корректуры своего последнего романа. Как упустить этот уникальный, исторический момент, о котором можно было бы потом рассказывать всю жизнь?
Ион Озун уже представил себе, как именно он это рассказывает. Однако он не позволил себе столь грубой нескромности и, вздохнув, покорно погрузился в чтение отчета, который заранее представлялся ему сухим и холодным.
Однако через несколько минут он был целиком захвачен этим подлинным жизненным романом о несчастной, которая украла буханку хлеба. Обстоятельства банального, ничтожного процесса ничем не уступали творческому вымыслу самых опытных и одаренных романистов: «Преступлению и наказанию» Достоевского, «Воскресению» Льва Толстого. Даже наоборот! Именно в силу шаблонности самого дела, столь незначащего и обычного, в силу сухого изложения самих фактов и вытекающих из них последствий, без малейшего вмешательства писательского воображения, этот отчет оказался ошеломляющим обвинением по адресу уродливого и несправедливого общественного порядка.
Речь прокурора на суде второй инстанции была настоящим шедевром. Профессиональный писатель никогда бы не придумал ничего подобного: ему показалось бы это явным преувеличением…
«Как? — гневно вопрошал прокурор апелляционного суда в Амьене. — Подобное оправдание воровки, укравшей хлеб, влечет за собой вывод, что эта вина не ее лично, а имеет социальную природу. Следовательно, правосудие, обязанное защищать общество, признает, что общественный порядок нехорош и несправедлив! Да разве это допустимо! Нет, трижды нет!.. Выдумка о благородном каторжнике Жане Вальжане слишком смутила умы! Она затемнила даже ясность вердикта судей, которые, исходя из побуждений сентиментального порядка, принялись реформировать общество средствами юриспруденции. Ведь оправдать преступника, укравшего хлеб, не значит ли это — осудить общество? Поощрять тех, кто питает ненависть к обществу?! А вот и доказательство: известный газетчик, памфлетист и вечный парламентский бунтарь Анри Рошфор[50] немедленно разразился громовой статьей, прославляя председателя суда, составившего, мотивировавшего и подписавшего оправдательный приговор. Анри Рошфор призывал его уйти из магистратуры, уверяя, что на первых же выборах рабочие в вечно бурлящих революционных округах Парижа, — «отверженные» Виктора Гюго, — немедленно выберут этого судью в депутаты сокрушительным большинством голосов. Да и прочие газеты также подняли на щит и само дело, и «несчастную», которая украла хлеб, создав печальную известность и ей самой, и председателю суда, допустившему, чтобы ее оправдали…»
И далее — все в таком же роде, с цитатами из кодексов, из истории и юриспруденции, из Будды и Конфуция, из папских декреталий, из Цицерона и Юстиниана, из средневекового канонического нрава. Судьи хотят проявить милость к воровке, укравшей хлеб? Пожалуйста! Но только не выходя из рамок закона, а мотивируя снисхождение согласно закону. «Что же касается меня, то в этом случае я не возражаю, ибо всегда рад, когда долг позволяет мне не обязательно сохранять «un visage glacé impassible, impitoyable, tourné du côte des misérables»[51]. Патетическая, убийственная обвинительная речь! Напичканная литературными цитатами наряду со строго профессиональными, юридическими ссылками, словно прокурор боролся одновременно с опасным и разлагающим влиянием литературы, вольно или невольно крамольной и злонамеренной.
А далее — без всяких комментариев — следовала и речь защитника, не менее патетическая и сокрушительная. Но сокрушительная не по отношению к обвиняемой, укравшей хлеб, чтобы накормить три голодных рта, а по отношению к бесчеловечному обществу и к тупому упорству правосудия.
Однако ловкий и осторожный адвокат остерегся затрагивать литературу. Он полностью игнорировал ее, ограничившись только текстами законов, юриспруденцией, фактами, авторитетом признанных специалистов, все тем же римским, средневековым, каноническим и современным правом, придавая тем же статьям закона и текстам другое толкование.
Фактов он привел всего два, со всеми вытекающими из них выводами. Во-первых, он доказал на основании свидетельств, что шумиха вокруг процесса, за которую обвиняемая никак отвечать не может, невольно превратила ее в героиню. В жалкую, несчастную героиню! Многие читатели газет из самых отдаленных уголков Франции, Европы и даже Америки, не ограничиваясь сочувствием на расстоянии и движимые самыми человечными побуждениями, стали посылать воровке, укравшей хлеб, небольшие вспомоществования по почте. Это делали рабочие, вдовы, матери внебрачных детей, не столь остро страдающие от нужды и лишений… Доброе, человечное побуждение, имевшее, однако, самые бесчеловечные последствия! Оно привело к тому, что внезапно в том городке, откуда обвиняемая уехала со своим ребенком и парализованной матерью, чтобы укрыться от стыда и позора после совершенного ею «злодеяния», — в этом самом городке произошло неожиданное изменение общественного мнения. Теперь ей уже никто там не прощал! Ага! Мало того, что ты украла хлеб из лавки! Ты еще изображаешь из себя мученицу и героиню, прославившись на весь свет, и выжимаешь денежки, играя на милосердии тех, кто, как дурак, растрогался на расстоянии в тысячи километров! Это уже переходит всякие границы!..
50