— Не вера творит мучеников! — грозно возразил Костя Липан, остановившись, чтобы дать дорогу какой-то даме в каракулевой шубе, — тучной особе, никоим образом не походившей на мученицу. — Не вера творит мучеников, а мученики творят веру! Пусть хоть несколько человек пожертвовали бы собой — и они бы сокрушили равнодушие. Христианство — дело рук Иисуса. Но в еще большей степени это дело рук тех, кто его распял!
— Может быть, мы зайдем куда-нибудь и выпьем кофе или горячей цуйки, — предложил Ион Озун, взяв своего нового приятеля под руку. — Можно будет спокойнее разговаривать.
— Да, поговорим вволю! — согласился Костя Липан, радуясь, что наконец нашел кого-то, кто его слушает, с кем можно наконец-то поделиться невысказанными мыслями.
Однако Ион Озун был весьма далек от подобных мятежных мыслей. Он находил жизнь восхитительной. И был счастлив, что и жизнь, и мир, и Каля-Викторией такие, какие они есть, наконец приняли его, Иона Озуна, таким, каков он есть, каким его принял Теофил Стериу. И он не мог удержаться, чтобы не сообщить на всякий случай:
— Вот в разговоре с Теофилом Стериу…
— Вы знакомы с Теофилом Стериу?
— Да, я как раз сегодня завтракал у него. Просидели за завтраком довольно долго, толковали о литературе, — ответил Ион Озун, приукрашая действительность и, быть может, даже не отдавая себе в этом отчета.
— Какой вы счастливец, что у вас есть с кем поделиться мыслями! — позавидовал ему Костя Липан. — А я живу, как в пустыне.
Ион Озун устыдился своего преувеличения и поспешил переменить тему разговора.
— Какой чудесный снег! — показал он вверх, на снежные хлопья, пляшущие в молочном свете фонарей.
— Да, снег идет, как в марте тысяча девятьсот седьмого года![59] — пророчески произнес Костя Липан.
III
ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ВЕЧЕР
Как последний стон умирающего, прозвенела струна банджо в музыкальном гробу патефона. Вслед за ней, жалобно всхлипывая, вступили другие инструменты, странные, печальные; и душераздирающим рыданьем взорвался нечеловеческий, прерываемый синкопами, хохот саксофона.
Барышня, которая крутила ручку и меняла иголки, сказала юноше в модных очках в черной черепаховой оправе а-ля Гарольд Ллойд:
— Я обожаю эти гавайские мелодии, Алек! Мне так хотелось бы увидеть, как танцуют дикари в Гонолулу! Я часто мечтаю о первобытной жизни, полной опасностей и приключений.
Этой бледной, анемичной и вялой девице, и пяти раз в жизни не выезжавшей за пределы Бухареста, и юноше в американских очках Гонолулу представлялся деревушкой с живописными глиняными лачугами, затерянной где-то среди знойных зыбей в Тихом океане, а вовсе не процветающим городом с отелями и доками, элеваторами и гаражами, с шумным трамваем и яркими витринами, кассовыми окошечками банков и агентствами морских перевозок.
Эти молодые люди наивно думают, что разнузданные примитивные инстинкты бушуют только у антиподов, среди голых дикарей, размахивающих отравленными копьями. Они не видят, что дикари есть повсюду и тем более здесь, рядом с ними. Эти дикари носят черные пиджаки и накрахмаленные манишки, очки а-ля Гарольд Ллойд и, охотясь друг на друга, не нуждаются в луке и стрелах с отравленными наконечниками.
Ана Липан осторожно надела шляпку, стараясь не смять изящных локонов, завитых симметричными спиралями. Отступив на два шага, оглядела себя в зеркало анфас, в профиль, в три четверти. Вооружившись овальным зеркальцем и двигая его вверх и вниз, вправо и влево, осмотрела затылок и складки платья сзади.
Она улыбнулась. Приняла серьезный вид. Грациозно поклонилась. Удивленно вскинула брови и нахмурилась: шутливо, насмешливо, скептически, кокетливо, укоризненно. Прильнула так близко к зеркалу, что рассмотрела даже поры своего густо напудренного лица.
59
В феврале — марте 1907 г. в Румынии разразилось крупное крестьянское восстание, жестоко подавленное правительством.