— Это мы должны извиниться, господин Босие. Мы запоздали! С Жоржем это случается сплошь и рядом!
— Я же и виноват, Анни? — пытался протестовать Гуцэ.
Ана заставила его замолчать, бросив на него взгляд, который был в ходу лишь для домашнего употребления. Они с трудом проложили себе дорогу в густой толпе.
Ана вошла в ложу, как все женщины, когда они предстают перед восхищенной публикой, — словно герой, вступающий в огненное кольцо, но делая вид, будто они заняты чем угодно, только не собственной персоной. Она замигала от яркого света, небрежно сбросила с оголенных плеч меховую пелерину, села и, щурясь, стала искать что-то в сумочке. Она знала, что в это мгновение сотни глаз и биноклей устремлены на нее из лож и кресел и в сотнях вопросов и ответов прокомментирован цвет ее платья, прическа, колье и бархатный цветок. Слитный гул голосов сверху и снизу, этот обычный приглушенный рокот полного зала звучал в ее ушах как музыка, пьянящая и возбуждающая, словно первый бокал шампанского.
Только после этого Ана подняла глаза и оглядела гирлянду нарядов и декольте, выставленных в витринах лож красного бархата с золотом; вооружившись перламутровым биноклем, она начала внимательно изучать зал, Обнаружив несколько приятельниц и ответив на многочисленные поклоны и приветствия, она обернулась к Скарлату Босие и заявила:
— Вы были правы!.. Сегодня блестящая публика, я еще не видела такой на бухарестских премьерах.
— Это понятно, сударыня! — подтвердил Скарлат Босие, опершись рукой на барьер ложи, так что тонкая платиновая цепочка свесилась с его запястья. — Ведь сегодняшняя премьера уже три года постоянно анонсировалась и постоянно откладывалась. Леон Мэтэсару за последние десять лет ничего не написал. Критика считает его конченым человеком. Эта пьеса должна решить его судьбу. Одни говорят, что это гениальное произведение, другие утверждают, что — неудача… Во всяком случае, сегодня — сенсационный спектакль, сулящий неожиданности, будет ли это блистательный успех или катастрофический провал.
— А пока довольно интересный спектакль разыгрывается в зале, — вставил из-за спины Гуцэ Мереуцэ, которого всегда раздражал самоуверенный тон Скарлата.
Тот вооружился моноклем и посмотрел вниз, в партер, на ряд блестящих лысин цвета слоновой кости.
— Ты прав, Жорж, — подтвердил он примирительно. — Псы уже рвут на части бедного поэта. Я вижу, что критика заранее ликует, словно предвкушая великое избиение.
— Да что же такое, в конце концов, эти «Ключи грез?» — спросила Ана.
— Откуда мне знать? Сказка. Что-то историческое. Может быть — легенда. Признаюсь, сударыня, что мои познания в области румынской литературы довольно туманны.
Гуцэ Мереуцэ знал в этой области побольше, но знал также и то, что его мнение не имеет для Аны никакого значения. Поэтому он смолчал, развернул программку и внимательно прочел либретто, список действующих лиц и исполнителей, словно досье дела перед судебным заседанием.
— Я вижу князя Антона Мушата! — воскликнула Ана. — Он окончательно одряхлел. Настоящая мумия. Где он пропадал два года?
— Это целая история, сударыня. Два года назад он поссорился со своим кузеном Барбу. Продал все, что у него оставалось: семейные реликвии, оружие, ценную мебель, картины, ковры. И уехал за границу, чтобы вновь пережить прошлое. Говорят, что он вернулся совершенно разочарованным. Повсюду он искал безвозвратно ушедший блестящий мир… Факт тот, что он вернулся без гроша, поселился в жалком отеле на улице Гривицы и отказался от содержания, которое хотел ему выплачивать князь Барбу Мушат. В общем — довольно вздорный и романтичный старик… Смотрите, он нас узнал и здоровается! Удивительно, как в его возрасте и после всего пережитого он еще сохранил такую ясную память…
Действительно, князь Антон Мушат, сидя в партере, делился своими впечатлениями с соседом по креслу. Этим соседом оказался не кто иной, как Ион Озун, неузнаваемо преобразившийся за три года жизни в Бухаресте и благодаря шумному успеху на журналистском поприще. Даже князь Антон с его безупречной памятью поначалу не узнал этого гладко выбритого, напудренного и напомаженного молодого человека в смокинге; да, лишь с трудом опознал он былого робкого и неотесанного юнца, обладателя смешной трости с набалдашником в виде утиной головы.
— Мне казалось, мой юный друг, что я чувствую себя неуютно у нас в Румынии, потому что все изменения совершились здесь слишком наспех… Но я убедился, что повсюду — в Париже, в Каннах, в Довиле, в Биаррице и в Ницце — процесс этот шел одинаково. В допотопные времена (я называю так довоенную эпоху) люди танцевали под венскую музыку и любили все еще по образцу Мюссе. Aujourd’hui la musique est aux nègres et l’amour à Freud[65]. Повсюду лакеи стали господами, но их развлечения остались грубыми, лакейскими. Да, тяжело пережить самого себя… А! Вот и наш приятель Альказ! Что нового, Мирел? Я жду, чтоб ты ввел меня в курс всего, что произошло в моем дорогом Бухаресте в мое отсутствие…