Даже здесь, как ни дико это звучит, в некотором смысле он был, вероятно, прав.
Гумбольдт был прекрасным рассказчиком — горячим неудержимым импровизатором, чемпионом среди зоилов. Гумбольдт смешал вас с грязью? Что ж, можно рассматривать это как особую честь. Что-то вроде счастья послужить моделью двуносому портрету Пикассо или родиться курицей, выпотрошенной Сутином[158]. Деньги всегда вдохновляли Гумбольдта. Он просто обожал поговорить о богатых. Видимо, почитывал нью-йоркские бульварные газетенки, потому что частенько прохаживался по поводу «золотых» скандалов прошлых лет — Персик и Папаша Браунинг[159]; Гарри Соу[160] и Эвелин Несбитт, не забывая при этом век джаза, Скотта Фицджеральда[161] и Супер-Рича. А последовательниц Генри Джеймса[162] попросту презирал. Время от времени он вынашивал смехотворные планы обогащения. Но, в сущности, у него было лишь одно богатство — начитанность. Он прочел тысячи и тысячи книг. Он повторял, что история — ночной кошмар, в котором он пытается найти отдохновение. Бессонница сделала его образованней. В считанные часы он прочитывал толстенные книги — Маркса и Зомбарта[163], Тойнби[164], Ростовцева[165], Фрейда. Но, говоря о богатстве, он стоял на позиции соотнесения роскоши римских патрициев и достатка американских протестантов. Гумбольдт, как правило, рано или поздно добирался до евреев, джойсовских евреев в шелковых цилиндрах, обретающихся возле Фондовой биржи, а позолоченные черепа или посмертная маска Агамемнона, найденная Шлиманом, могли пробудить в нем гейзер словоизвержения. Да, рассказывать Гумбольдт действительно умел.
Его отец, еврей-иммигрант из Румынии, участвовал в рейде Першинга[166] в Чиуауа, гоняясь за Панчо Вильей[167] по всей Мексике, кишевшей проститутками и лошадьми (кстати, мой отец, маленький стойкий человек, всячески избегал подобных вещей). Отец Гумбольдта окунулся в американскую жизнь с головой. Он говорил о сапогах, горнах и бивуаках, а позднее о лимузинах, роскошных отелях и дворцах во Флориде. В годы бума Гумбольдт-старший жил в Чикаго. Он занимался продажей недвижимости и снимал пол-этажа в «Эджуотер Бич Отель». Летом он посылал за сыном. Гумбольдт помнил Чикаго тех лет. В дни Хэка Уилсона[168] и Вуди Инглиша его семья держала ложу на стадионе «Ригли». На игру они приезжали в «пирс-эрроу» или в «испано-сюизе» (Гумбольдт обожал машины). В те времена в Чикаго обретались Джон Хелд[169] младший, прекрасные девушки в трико, не было недостатка в виски, в гангстерах и в мрачных банках с колоннами на Ла-Салль-стрит, где в стальных сейфах хранились капиталы, нажитые железнодорожными перевозками, продажей свинины и пшеницы. Такого Чикаго я совершенно не знал, когда переехал туда из Аплтона. С детьми поляков-иммигрантов я играл в чижа под мостами надземки. Гумбольдт лакомился безумно вкусной кокосово-зефирной слойкой у Хенрици. А я никогда даже не заглядывал туда.
Однажды мне довелось увидеть мать Гумбольдта в ее зашторенных апартаментах на Вест-Энд-авеню. Чертами лица Гумбольдт пошел в нее. Она сидела, завернувшись в купальный халат, безмолвная, тучная, большеротая. Седые пушистые волосы торчали во все стороны, как у фиджийки. Веснушчатые руки и темное лицо, казавшееся еще темнее из-за пигментных пятен размером с монету. Гумбольдт пытался поговорить с нею, но она не отвечала, только пристально смотрела на него с каким-то вседовлеющим, сугубо женским недовольством. Когда мы выходили, помрачневший Гумбольдт сказал:
— Она отпускала меня в Чикаго, но намекала, чтобы я шпионил за отцом: запоминал номера счетов, переписывал имена его девиц. Собиралась подать на него в суд. Она сумасшедшая, ты же видишь… А во время кризиса отец потерял все до цента. И умер от разрыва сердца во Флориде.
Все это и легло в основу тех самых блестящих и веселых баллад. Гумбольдт сам поставил себе диагноз — маниакально-депрессивный психоз. Целая полка в его кабинете была заставлена работами Фрейда и журналами по психиатрии. А как только человек прочтет «Психопатологию повседневной жизни», он тут же понимает, что повседневная жизнь и есть психопатология. Так случилось и с Гумбольдтом. Он всегда цитировал «Короля Лира»: «В городах мятежи, в деревнях раздоры, во дворцах измены, и рушится связь между родителями и детьми…» Он делал акцент: «родителями и детьми». «Ожесточение, предательство, гибельные беспорядки будут сопровождать нас до могилы».
159
Браунинг — в 1927 г. 52-летний миллионер Эдуард Уэст («Папаша») Браунинг женился на 15-летней красавице Фрэнсис Белль Хинан по прозвищу «Персик», которая тут же подала на развод, обвинив «Папашу» в издевательствах и сексуальных извращениях. Громкий процесс закончился в пользу Браунинга.
160
Соу — в 1906 г. миллионер Гарри Соу женился на 16-летней актрисе Эвелин Несбитт, которую до того развратил архитектор Стэнфорд Уайт. Соу застрелил насильника в саду на крыше комплекса «Мэдисон сквер гарден», построенного Уайтом. Этот эпизод описан в романе Э. Доктороу «Регтайм».
162
Джеймс Генри (1843-1916) — американский писатель, в творчестве которого отражена трагическая судьба художника в приземленном мире.
164
Тойнби Арнольд Джозеф (1889-1975) — английский историк, создатель теории круговорота цивилизаций.
165
Ростовцев Михаил Иванович (1870-1952) — русский историк, с 1920 г. в эмиграции в США, автор фундаментальной «Истории древнего мира».
166
Першинг Джон Джозеф (1860-1948) — американский генерал, в 1916 г. командовал карательной экспедицией в Мексике против Панчо Вильи, затем главнокомандующий американскими войсками в Европе в первую мировую войну.
167
Вилья Франсиско («Панчо») (Доротео Аранго) (1877-1923) — мексиканский разбойник, игравший в идейного революционера, неоднократно совершал набеги на территорию США.