Такстер поднял ноги, чтобы дать возможность уборщику пропылесосить под ними.
— Думаю, нам лучше уйти, — сказал я.
— Уйти? Сейчас?
— Думаю, нужно сматываться отсюда.
— О нет, Чарли, только не заставляй меня уходить. Я хочу посмотреть, что будет дальше. У меня никогда больше не будет такой возможности. Этот Кантабиле совершенно бешеный. Просто прелесть.
— Жаль, что ты не спросил меня, прежде чем ринуться в «тандерберд». Тебя так восхищает бандитский Чикаго, что ты просто не мог ждать. Полагаю, ты собираешься извлечь пользу из этого приключения: пошлешь заметку в «Ридерс дайджест»[448] или выкинешь еще какую-нибудь глупость… Пойдем, нам с тобой многое нужно обсудить.
— Это может подождать, Чарльз. Знаешь, ты иногда поражаешь меня. Вечно жалуешься, что изолирован от мира, но стоит мне приехать в Чикаго, как я обнаруживаю тебя в центре крупной заварушки. — Он пытался подлизаться, зная, как я мечтал прослыть знатоком Чикаго. — А что, Кантабиле, играет с тобой в одном клубе?
— Думаю, Лангобарди его даже на порог не пустит. Он на дух не переносит мелкое жулье.
— Так Кантабиле — мелочь?
— Понятия не имею, кто он на самом деле. Но ведет себя как крестный отец мафии. А сам — обыкновенная бестолочь. Правда, его жена защищает докторскую.
— Это та шикарная рыжая дамочка на платформах?
— Нет, не та.
— Слушай, а здорово он постучал в дверь условным сигналом? А эта прелестная секретарша? Обрати внимание на эти витрины со статуэтками доколумбовой эпохи и коллекцией японских вееров. Говорю тебе, Чарльз, на самом деле никто не знает эту страну. Это потрясающая страна! Все, кто пытается объяснить, что такое Америка — полные придурки. Они только бросаются заумными фразами. Ты, именно ты, Чарльз, должен написать об этом, изложить свою жизнь день за днем, добавив, конечно, некоторые свои идеи.
— Такстер, я тебе уже рассказывал, как в Колорадо водил своих девочек посмотреть на бобров. Служба охраны лесов развесила вокруг озера природоведческие плакаты с описанием их жизни. Только бобрам на все это глубоко плевать. Грызут себе деревья и плавают и живут обыкновенной бобровой жизнью. А вот нас, человекоподобных бобров, описания нашей жизни будоражат. На нас влияет все, что мы слышим о себе. Будь то от Кинси[449], Мастерса[450] или Эриксена[451]. Мы читаем о кризисе личности, об отчуждении и прочем, и все это на нас влияет.
— Неужели ты не хочешь внести вклад в процесс морального падения твоего приятеля? Господи, как я ненавижу слово «вклад»! Да к тому же ты сам постоянно выполняешь глубокий анализ. К примеру, заметка, которую ты прислал для «Ковчега», — кажется, она как раз у меня с собой, — где ты предлагаешь экономическую интерпретацию человеческих чудачеств. Где же она? Я уверен, что клал ее в атташе-кейс. Ты утверждаешь, что на данной конкретной стадии капитализма может существовать некая связь между сужением инвестиционных возможностей и поиском новых ролей или сфер приложения собственной индивидуальности. Ты даже процитировал Шумпетера, Чарли. А! Вот она: «Такие драмы кажутся исключительно внутренними, но они, вероятно, экономически обусловлены… когда люди думают, что они утонченно находчивы и изобретательны, они просто отражают общую потребность общества в экономическом росте».
— Убери эту статью, — взмолился я. — Бога ради, не цитируй при мне мои же великие идеи. Сегодня я этого не перенесу.
Мне действительно нетрудно выдавать подобные возвышенные мысли. Вместо того, чтобы сожалеть о такой моей словоохотливой слабости, Такстер завидовал ей. Он страстно хотел быть членом интеллигенции, принадлежать к пантеону и провозглашать Манифесты, как Альберт Швейцер[452], Артур Кестлер[453], Сартр или Витгенштейн[454]. Он не понимал, почему я им не доверяю. У меня было слишком высокое самомнение, слишком много снобизма, к тому же, как говорил Такстер, я чрезвычайно обидчив. Но тем не менее я не имел ни какого желания становиться вождем мировой интеллигенции. Гумбольдт добивался этого изо всех сил. Он верил во всепобеждающий анализ поэзии, предпочитал «идеи» и готов был отказаться от вселенной как таковой в пользу внутреннего мирка высших культурных ценностей.
— Как бы там ни было, — сказал Такстер, — ты должен бродить по Чикаго, как Ретиф де ла Бретонн[455] по улицам Парижа, и писать свою хронику. Она станет сенсацией.
448
«Ридерс дайджест» — массовый журнал, публикующий изложение материалов из других журналов, основан 1922 г.
449
Кинси Альфред (1894-1956) — сексолог, автор книг «Сексуальное поведение самца человека» (1948) и «Сексуальное поведение самки человека» (1953), потрясших консервативную Америку и положивших начало сексуальной революции.
450
Мастерс Уильям Хауэлл (1915-2001) — сексолог, вместе со своей женой Вирджинией Джонсон проводил обширные исследования, завершившиеся книгами «Сексуальные реакции человека» (1966) и «Сексуальная неадекватность человека» (1970).
452
Швейцер Альберт (1875-1965) — немецкий гуманист, миссионер, философ, врач и органист, лауреат Нобелевской премии мира 1952 г.
453
Кестлер Артур (1905-1983) — английский писатель и философ, бывший марксист, затем склонился к иррационализму. Автор романа «Слепящая тьма» о сталинском терроре.
454
Витгенштейн Людвиг (1889-1951) — австрийский философ, основатель философии логического анализа.
455
Ретиф де ла Бретонн Никола (1734-1806) — французский писатель, автор бытописательских очерков «Парижские ночи, или Ночной зритель».