Так он часто думал. В данный момент это была пустая формула. Он сам не чувствовал того, что говорил.
— Ну, дядя?
— Но не нам дано решать, наступает ли конец света или нет. Дело в том, что наступил конец света для твоего отца.
— Почему вы все время подчеркиваете это, будто я сама не понимаю? Чего вы хотите?
Действительно, чего? От нее, сидящей перед ним с полуобнаженной грудью, испускающей женские запахи, от этой встревоженной женщины с затуманенными большими глазами; а он вдруг, непонятно зачем, пристает к ней с Цезарем и тенктерами, со своими идеями. Да отвяжись ты от этого несчастного создания. Ибо сейчас она желала считаться несчастным созданием. И была им. Но он не мог от нее отвязаться — пока еще не мог.
— Как правило, при аневризме смерть наступает внезапно, — сказал он. — Но Элия получил небольшую отсрочку, и это дает нам некоторые возможности.
— Какие возможности? О чем вы?
— О том, что сейчас может разрешиться многое. Эта отсрочка сделала твоего отца реалистом — заставила посмотреть в глаза фактам, о которых он до сих пор имел смутное представление.
— Например, фактам обо мне? Ведь он на самом деле не хотел ничего знать обо мне.
— Да.
— Чего вы добиваетесь?
— Ты обязана кое-что сделать для него. Он в этом нуждается.
— Что же это такое, что я обязана сделать?
— Это тебе решать. Если ты его любишь, ты должна подать ему знак. Он в горе. Он в ярости. Он во всем разочарован. И я не думаю, что дело в твоей постельной жизни. Дело в том, что он нуждается в обыкновенном участии. Разве ты не видишь, Анджела? От тебя не потребуется больших усилий. Но ты должна дать ему последнюю возможность быть самим собой.
— Насколько я понимаю, если в том, что вы говорите, есть хоть какой-то смысл, то вы имеете в виду старомодную сцену у смертного одра.
— Какая разница, как это называть?
— То есть я должна просить его простить меня? Вы это серьезно?
— Крайне серьезно.
— Но как я могу? Я… да нет. Это ни в какие ворота не лезет… Даже для папы это бы выглядело кривляньем. Вы обратились не по адресу. Это не для меня.
— Он был хороший человек. И сейчас пробил его последний час. Неужели ты не можешь придумать для него какие-нибудь слова?
— Какие слова, о чем тут говорить? Вы что, не можете думать ни о чем, кроме смерти?
— Но ведь перед нами именно смерть.
— Я вижу, вас не остановить. Вы ведь собираетесь сказать что-то еще. Что ж, валяйте!
— Так прямо и говорить?
— Так прямо и говорите. И чем короче, тем лучше.
— Я не знаю, что случилось в Мексике. Детали тут несущественны. Мне только кажется странным, что это может быть весело — любовь и интимность со случайным встречным. Развлечения, групповые совокупления, оральный секс с незнакомцами — все это можно, ну, а примириться с собственным отцом в его последний час — нельзя? Он посвятил тебе чувство большой силы, Анджела. Я думаю, главная часть его любви досталась тебе. И ты хоть немного должна понять и вознаградить его.
— Дядя Сэммлер! — Она была в ярости.
— Ага. Ты сердишься. Это естественно.
— Вы оскорбляете меня. Вы все время очень хотели меня оскорбить. Что ж, наконец-то вы добились своего, дорогой дядя!
— Я не ставил себе такой цели. Я только думаю, есть вещи, которые всем известны или должны быть известны.
— Ради Бога, прекратите наконец!
— Хорошо, я больше не буду вмешиваться не в свое дело.
— Вы ведете свою особую жизнь в своей унылой комнате. Может, это и очаровательно, но какое это имеет отношение к чему бы то ни было? Не думаю, что вы способны понять, как живут другие люди. Что вы имели в виду, когда говорили про оральный секс? Что вы знаете об этом?
Что ж, значит, у него не вышло. Она бросала ему в лицо то самое, что кричал тот юнец в Колумбийском университете. Он вне игры. Высокий, высохший, не очень приятный старик, осуждает всех, воображает себя бог весть кем. Черт побери, такой Hors d'usage [712]. На фонарь его! Что ж, это действительно не бог весть что. Пожалуй, ему не следовало раздражать Анджелу до такой степени. Но сейчас он и сам дрожал с головы до ног.