Мало того. Древнееврейский текст писался без словоразделений и знаков препинания; теперь же, когда древнееврейский язык перестал быть разговорным, понадобилось и то и другое. Древнееврейское письмо не знало также гласных букв, — последния подразумевались, писались же одне только согласныя; однако такое подразумевание гласных звуков при все большем забвении языка становилось делом весьма затруднительным; явилась настоятельная нужда закрепить при посредстве особых знаков известныя гласныя в тех или других словах; этот процесс закрепления или пунктуации начался во времена еще христианския, завершился же значительно позже после Рождества Христова; что касается теперешней, т. н. мазоретской пунктуации, то время появления ея одни ученые относят к IV–IX вв.[399] , а другие — к VI в. по Р. X.[400].
Все указанныя обстоятельства не могли не способствовать в той или иной мере появлению всякаго рода недоразумений и ошибок как при списывании, так и при толковании священнаго текста[401].
Но ошибки и недоразумения, возникшия при указанных обстоятельствах, не были намеренными: это, так сказать, грехи неведения. К сожалению, некоторые еврейские переписчики и корректоры иногда допускали и намеренное искажение библейскаго текста. Дело в том, что после плена Вавилонскаго среди евреев особенно заметно стало сказываться стремление очистить себя от всех наслоений и примесей языческаго характера и обособиться в народ святой, резко отграниченный от народов языческих, — отсюда особое усердие евреев к изучению и соблюдению закона Божия. Развившияся в этом духе религиозныя представления евреев породили довольно своеобразныя религиозныя понятия, под которыя евреи не стеснялись подгонять и самую Библию, исправляя или, вернее, искажая ея текст. Несколько примеров этого рода искажений приведено у проф. Корсунскаго в его книге: «Перевод LXX“. Вот некоторые из них.
Исходя из понятия о Боге, как высочайшем существе, еврейские книжники старались изгнать из Библии все те места, в которых говорится о хуле на Иегову или вообще о том, что не соответствует высокому понятию о Нем. Так, напр., в псалме X, 3 «мы застаем», — выражаясь словами профессора A. А. Олесницкаго, — «переписчиков или корректоров на самой работе подскабливания текста и внесения в него своих поправок». Именно, здесь в теперешнем мазоретском тексте читаем слова, которыя буквально, в русском переводе, звучат так: «грабитель благословляет, хулит Иегову“. Само собой понятно, что два таких глагола, рядом стоящие и взаимно себя исключающие по значению, не могли стоять в первоначальном тексте. Перевод LXX и возстановляет этот первоначальный текст, передавая разсматриваемое место так: «грабитель (бывает) благословляем (вь народе), хотя он и хулить Иегову“[402]. Почитая себя народом святым, корректоры (соферимы) постарались устранить из Ветхаго Завета те места, которыя противоречили этому понятию о народе еврейском. Так выражение Исх. XXXIII, 3: «я не буду ходить среди тебя“, не благоприятствующее народу Иудейскому, книжники и таргумисты обратили в благоприятствующее: «не удалю святости Моей из среды тебя“. Перевод LXX и здесь сохранил первоначальное чтение. Изменили книжники в благоприятныя и места 2 Цар. (Сам.) II, 1; 3 (1) Цар. XII, 16 и 2 Пар. X, 16, где евреи представляются идолопоклонниками, при чем LXX и здесь служать к возстановлению первоначальнаго чтения“[403].
Конец всем подобнаго рода упражнениям положила мазоретская пунктуация, но она, как мы видели, относится к довольно позднему времени. Где же найти неискаженный текст Библии? Ответить на этот вопрос, мы были бы не в состоянии, если бы не имели греческаго перевода LXX, появившагося в Александрии в период между 285–221 г.г. до Р. Хр. Спешим оговориться, что и греческий перевод LXX можно назвать неповрежденным не категорически, а условно[404].
Перевод LXX своим происхождением обязан указанному выше обстоятельству, именно забвению евреями своего родного языка, что было особенно естественно среди евреев Александрии и вообще восточной части средиземнаго бассейна, где греческий язык становился господствующим. Так называемый перевод LXX не был единственным греческим переводом, а был одним из многих, правда, пользовавшимся среди последних особым уважением[405].