72. Вы помните, дети, одного близкаго нам человека (amicum), который, хотя, казалось, и зарекомендовал себя особенным усердием (sedulis se videretur commendare officiis), однако мною не был принят в клир исключительно потому, что его телодвижения были весьма неприличны; (затем) когда в клире я заметил еще одного, который своей горделивой походкой резал мне глаза (verbere oculos feriret meos), то приказал ему не ходить впереди меня. Так я распорядился, не лишая (однако) его после (этого) неприятнаго случая (post offensam) должности: я только запретил ему ходить впереди меня (hoc solum excepi). Однако я не обманулся в моем решении, так как и тот и другой отступили от церкви; таким образом, что обнаруживала походка. то подтвердило и вероломство их духа. Ибо во время арианскаго гонения один отступил от веры, а другой, по сребролюбию и из боязни духовнаго суда над ним отказался от нас[494]. В их походке ясно просвечивало некоторое легкомыслие (imago levitatis) и сами они казались переезжими прихлебателями (species quaedam scurrarum percursantium).
73. Есть же и такие, которые в своих медлительных движениях[495] подражают[496] комедиантам, (представляя собой) как бы изображения богов на триумфальных носилках или движения качающихся статуй[497], потому что они в каждом шаге, кажется, наблюдают соразмеренность.
74. Не считаю также приличным слишком быструю ходьбу, если к тому не побуждает опасность или действительная необходимость. Ибо многие запыхавшись, искривляют, как мы можем замечать, рот[498]; это искривление рта, — раз у них нет настойчивой необходимости (итти так скоро), — является знаком их озлобления[499]. Я не имею ввиду тех, кто ходит поспешно только в исключительных случаях, а тех, у которых поспешность в походке настолько постоянна, что обращается в привычку (in naturam). Я не одобряю ни тех, ни других: первые мне представляются подобиями статуй, а вторые — летящими обломками (tamquam excussorum, ruinas).
75. Есть, ведь, походка, заслуживающая одобрения, — это та, в которой проявляется достоинство, степенность и важность, — признак спокойнаго состояния духа; такой она, впрочем, бывает только в том случае, если в ней нет ни искусственности, ни притворства, и движение (совершается) совершенно естественно (motus sit puras ас simplex); ведь всякое притворство неприятно. Пусть же движениями (тела) управляет сама природа, (а не искусство) Если же в ней самой будет замечен какой либо недостаток, то пусть его исправит упорный труд не ради, конечно, искусства, а ради самаго исправления.
76. Если такое значение придается (даже) этому (походке), то насколько больше должны бы беречься, чтобы не произнести чего либо постыднаго, что так глубоко оскверняет человека. Ибо оскверняет не пища, а несправедливое поношение и сквернословие. Если это почитается за стыд у народа (у мирян), то в нашем звании (in nostro officio) нашу стыдливость пусть не оскорбляет никакое неприличное слово. И мы не только не должны говорить сами, но даже и не слушать что либо неприличное, подобно Иосифу, который, оставив (в руках женнщины) одежду, убежал, чтобы только не слышать того, что оскорбляло (ne incongrua suae audiret verecundiae) его стыдливость (Быт. XXXIX, 12). Ведь внимание (к таким разсказам) одному доставляет приятность, а другого подзадоривает к (дальнейшим) разсказам.
77. Величайший стыд[500] даже мыслить о позорном[501]. Насколько же ужаснее смотреть на что либо в этом роде, еслибы к тому представился случай? Может ли быть приятным в себе самом то, что не нравится в других? Не является ли (в данном случае) нашей учительницей[502] сама природа, которая так прекрасно разместила все члены нашего тела, позаботившись в то же время и о потребностях и о красоте (et gratiam venustaret)? Так те (члены), которые были красивы на вид, в которых сияла[503] высшая красота, помещенная как бы в самом верху (человеческаго тела), именно: привлекательную наружность и красивое лицо, — она оставила совершенно открытыми (obvias et apertas reliquit); впрочем, здесь имелось в виду и другое: не стеснять свободы действий, те же (члены), которые служили естественной необходимости, дабы их вид не оскорблял других (ne deforme sui praeberent spectaculum), — отчасти сокрыла в удаленных местах самого тела, отчасти научила и побудила их прикрывать.
494
У Миня эти слова сопровождаются замечанием, что вероятно этот клирик, не желая давать отчет в порученном ему служении или случившейся какой либо краже, убежал к арианам.
495
Сис. De off. I, 36, 130: Nam et palaestrici motus sunt saepe odiosiores et histrionum nonnulli gestus ineptiis non vacant.
496
У Krab. вм. imitantur–imitentur. Cp. Cic. Ibid. I, 36, 131: Cavendum autem est ne aut tarditatibus utamur etc.
497
У древних народов были различнаго рода носилки; одне употреблялись в триумфальных шествиях, когда на телегах впереди триумфальной колесницы везли доспехи побежденных народов, драгоценныя одежды, золото, венцы, оружие, машины и даже лепныя изображения завоеванных городов, другия на игрищах и зрелищах (эти мало чем отличались от только что упомянутых); наконец, третьи — при священных процессиях; об этих последних носилках и говорит здесь Амвросий. — Впрочем у римлян были еще носилки, употреблявшияся при похоронах граждан, тогда на них несли, обычно, изображения предков умершаго.
498
Cp. Cic. Ibid. I, 36, 131. Aut in festinationibus suscipiamus nimias celeritates, quae cum fiunt, anhelitus moventur, vultus mutantur, ora torquentur.
501
Cic. De off. III, 8, 37: Ergo ea deliberanda omnino non sunt, in quibus est turpis ipsa deliberatio.
502
Cic. De offic. I, 35, 126: Principio corporis nostri magnam natura ipsa videtur habuisse rationem.