78. Не является ли после этого сама природа учительницей стыдливости? По примеру ея и людская скромность (которая, думаю, названа так от того, каким образом становится известным приличное)[504] скрыла под покровом то, что нашла в нашем теле сокровенным, — подобно той двери, которую праведному Ною было повелено устроить в ковчеге сбоку (Быт. VИ, 16) (в ковчеге дан образ или церкви, или нашего тела), чрез каковую дверь извергаются остатки пищи. Итак, Творец природы так позаботился о нашей стыдливости и так (ревностно) оберегал все пристойное и приличное в нашем теле, что (даже) некоторые проходные каналы наши (ductus quosdam atque exitus cuniculorum nostrorum) поместил назади и (через то) скрыл от нашего взора, дабы испражнение чрева не оскорбляло наших глаз. Об этом хорошо сказал апостол: «Члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее, и которые нам кажутся менее благородными в теле, о тех более прилагаем попечения; и неблагообразные наши более благовидно покрываются» (I Кор. XII, 22–24). Ибо тщание (человеческое) подражанием природе усиливает приятность. Это мы разъяснили в другом месте (De Noc et area, c. 8) в высшем смысле, именно: чтобы мы не только скрывали от глаз, что мы научились скрывать, но даже почитали неприличным названия и (самые) акты их определять собственными именами[505].
79. Если случайно обнажатся эти члены, то этим приводится в смущение стыдливость; если же (делается) намеренно (in studio), то (это) почитается за безстыдство. Поэтому и Хам, сын Ноя, нанес отцу оскорбление тем, что насмеялся над его наготой; те же, кто покрыл отца, получили благодатное благословение (Быт. IX, 22 сл). Отсюда как в городе Риме, так и во многих других городах был древний обычай, чтобы взрослые сыновья не мылись с отцами и зятья с тестями[506], дабы (через то) не уменьшилось уважение к родителям. Впрочем, многие и теперь еще не обнажаются в бане совершенно (se et in lavacro quantum possunt tegant), дабы даже там, где обнажается все тело, не остались неприкрытыми чресла (hujus modi intecta sit portio[507]).
80. Священники, как читаем в Исходе, также согласно древнему обычаю имели надраги, как это было повелено Моисею Господом: «И сделаешь им надраги[508] льняныя для прикрытия телесной наготы[509]; от чресл до голеней оно должно быть. И будет оно на Аароне и на сынах его, когда они будут входить в скинию собрания или приступать к жертвеннику для служения во святилище, чтобы им не навлечь на себя греха, и не умереть» (Исх. XXVIII, 42–43). Некоторые из наших, как передают, блюдут это (повеление) и поныне, но большинство, толкуя (эти) слова в духовном смысле, полагаеть, что здесь имеется в виду хранение стыдливости и целомудрия.
ГЛАВА XIX. Как изображается оратором (нравственно) приличное (decorum); имеет ли какое либо значение для добродетели внешняя красота и, если да, то в какой степени? Потом, с какой заботливостью нужно стараться о том, чтобы в нас не было заметно ничего деланнаго, чтобы (в нашей речи не замечалось притворной) слабости
81. Мне хотелось подольше остановить свое внимание на вопросе о стыдливой скромности, потому что я говорил о ней вам, которые хотя и знаете по собственному опыту о благах (доставляемых ею), зато не ведаете о том, что теряют (лишенные ея). И хотя она свойственна всем возрастам, лицам, временам и местам, однако она особенно приличествует молодым и (именно) юношеским годам.
82. Но (вообще), во всяком возрасте нужно заботиться о том, чтобы как дела, так и самый образ жизни вполне приличествовал, данному возрасту. Почему Туллий (Цицерон) и почитает должным сохранять (известный) порядок в самом приличном; последнее, по его мнению, проявляется в красоте, в соразмерности и в украшении[510], не стесняющем свободу действий (ad actionem apto). Это, как он утверждает, трудно выразит словами и потому достаточно уже, если понимают, о чем идет речь (et ideo satis esse intelligi)[511].
83. Однако я не понимаю хорошо, с какой стати он заговорил о внешней красоте, — хотя впрочем он расхваливает даже телесныя силы. Мы, конечно, не думаем видеть добродетели в телесной красоте, хотя и не мыслим их противоположными (gratiam tamen non excludimus), так как скромность, заливая лицо краской стыдливости, делает его более приятным. И как художник, обычно, искуснее работает над подходящим материалом, так и скромность заметнее сияет именно в телесной красоте, только бы красота эта не была искуственной, а (наоборот, была бы) естественной и неподдельной, (т. е. такой), которая не требует к себе попечительнаго внимания (neglectus magis quam expetitus,) и которая не нуждается в помощи (non adjuta) драгоценных и белых одежд, (довольствуясь) самыми обычными[512]: ведь честность даже в нужде не терпит никакого недостатка (ut honestati vel necessitati nihil desit), (a с другой стороны) ничто (постороннее) не в состоянии прибавить что либо к ея блеску.
504
Объяснение, понятное только при знании латинскаго языка modestiamodo scientiae. Cic. De off. I, 40, 142: Itaque ut eandem nos «modestiam» appellamus, sic definitur a Stoicis, ut modestia sit scientia rerum earum, quae agentur aut dicentur, loco suo collo candarum. У Stob, 106, εύταξία определяется так: επιστήμη του πότε πρακτέον και τι μετά τι καί καθόλου της τάξεως των πράςεων, т. е. разумеется гармоническое взаимоотношение отдельных душевных сил.
509
Turpitudo pudoris — так у Миня и Krabing. В греческом LXX: καλύψαι άσχημοσύνην χρωτος αδτών — для прикрытия телесной непристойности; в Вульгате: ut operiant carnem turpitudinis suae; тоже и в еврейской библии: срамных частей наготы тела.
510
Cicer. De offic. I, 35, 126: Idque positum est in tribus rebus… Под красотою нужно понимать красоту вещи вообще, под соразмерностию — соразмеренность как отдельных частей предмета друг к другу, так и всего предмета в ряду других предметов, в ряду всеобщей мировой гармонии, под украшением же — внешния прикрасы.
512
Ср. Сис. De offic. I, 36, 130: Eadem ratio est habenda vestitus. Белыя одежды служили признаком радости. Римляне надевали их, обычно, на праздники и за обедом, как о том свидетельствуют многоразличные памятники письменности (хотя, впрочем, этоть цвет некогда служил и для выражения печали, напр., при похоронах. Для той же цели употреблялись белыя одежды и у христиан, на том основании, что ризы Христа во время преображения сделались белы, как снег и что ангелы, возвестившие женам мироносицам о воскресении Спасителя, тоже были облечены в белыя одежды; далее, белыя одежды надевали на новокрещенных в знак их невинности. Почему же св. Амвросий неодобрительно относится к этому цвету? Это объясняется тем, что среди клириков не был собственно принят белый цвет. Из письма Иеронима к Негоциану (ок. 393) видно, что клирики, обычно, носили одежды или каштановаго или фиолетоваго цвета, но что потом, когда в клир стали вступать монахи, носившие, обычно, черныя одежды, одежды клириков обогатились еще одним цветом — черным. Впрочем, Амвросий не запрещает безусловно белаго цвета, а говорит неодобрительно только о чрезмерном блеске и особенной белизне, на что указывают и слова: ничто не в состоянии прибавить что либо к ея (честности) блеску.