Глава VII. Полезность есть тоже, что и честность; но нет ничего полезнeе любви, которая снискивается кротостию, ласковостью, благотворением, справедливостию и прочими добродeтелями; это разъясняется историей Моисея и Давида; затем (говорится о том), что довeрие рождается любовию, а любовь в свою очередь — довeрием.
28. Честность и полезность не только соединены между собою узами близкаго родства, но даже тождественны друг с другом. Вот почему тот, кто хотeл открыть царство небесное всем, тот искал всеобщей, а не своей только пользы. Отсюда нам необходимо (указать) соотношение и сдeлать разграничение между обычным и доступным для всех (communis) (добром) и другим, безконечно возвышающемся над первым, с тем, чтобы мы могли преуспeвать (не в одном), а во многих видах полезнаго (ut ex pluribus utilitatis colligamus perfectum).
29. Прежде всего будем помнить, что нет ничего полезнeе, как быть любимым[780] и, (наоборот), нет ничего неполезнeе, как не быть любимым, так как подвергаться ненависти, по моему мнению, очень опасно и гибельно. Нам должно со всякой тщательностию позаботиться о снискании (у других) добраго о нас мнения, а прежде всего о том, чтобы влиять на людския сердца кротостию (нашего) ума и благорасположенностию нашего духа[781]. Ибо ничто так не пользуется расположением народа (popularis), ничто так не приятно всем и, (наконец), ничто так не воздeйствует (illabatur) на людския чувства, как доброта. Если же она сопровождается постоянной кротостию, ласковостию[782], затем умeренной (строгостию) в наставлении, привeтливостию в рeчах, уважением в словах, а также снисходительностию в разговорe, (и наконец), скромностию, то просто невeроятно, как много эта доброта способствует приумножению любви (со стороны других).
30. Мы знаем (legimus), какую пользу приносит не только частным лицам, но даже и царям мягкость, обходительность и ласковость, и какой вред — гордость и надменность в рeчах[783]; последняя даже разрушает царства и губит власть. Но зато, если кто заслужит расположение народа или совeтом, или делом, или (вообще) исполнением своих служебных и гражданских обязанностей (ministerio, officiis), если кто подвергает себе опасности за весь народ, то, без сомнения, народ отплатит ему такою любовию, что его жизнь и благополучие (gratiam) станет предпочитать собственному.
31. Сколько поношений перенес Моисей от народа! И когда Бог намeревался отомстить безумцам, то он, в (качествe искупительной) жертвы, часто предлагал себя, чтобы только избавить народ от гнeва Господня (Исх. XXXII, 11 и сл.)! И после (полученных) оскорблений с какою кроткою рeчью обращался он к народу, утeшал его в трудах, подкрeплял (delinibat) словами и поддерживал (fovebat) дeлами. Хотя он постоянно бесeдовал с Богом (Исх. XXXIII, 8 и сл.), однако с каким смирением и любезностию он относился обычно (к другим). По справедливости же он был почтен больше всех людей, так что последние не могли видeть его лица (Исх. XXXIV, 29 и сл.) и не знали о мeстe его погребения (Втор. XXXIV, 6); он так сильно привлек к себе сердца всего народа, что (израильтяне) больше любили его за его мягкость в отношениях к ним (mansuetudine), чем удивлялись его дeлам.
32. А подражатель его Давид, избранный из всего народа для царствования над ним, как был мягок и ласков, как смирен духом, сердечно заботлив и доброжелателен (facilis affectu)! Еще прежде чем начал царствовать, он ради общаго благополучия (pro omnibus) подверг себя (смертельной опасности); будучи царем, он наравнe с другими участвовал в походах и подвергался лишениям; он был храбр в сражении, кроток на царствe (in imperio), терпeлив в поношениях (и) склонен скорее переносить оскорбления, чем мстить за них. И потому он так был угоден всем (carus), что его, еще юношу, просили, не смотря на его отказы (inyitus), быть царем, а когда он стал уклоняться, то его (даже) побуждали (к тому); когда он сдeлался стариком, его упрашивали, чтобы он не принимал участия в сражении, потому что все желали подвергнуть опасности скорее себя за него, чем его за всех.
33. Своей благожелательностию (gratis officiis) он привязал к себе народ, прежде всего тем, что во время народнаго раздeления он предпочел удалиться в Хеврон вместо того, чтобы царствовать[784] в Iерусалимe (II Цар. II, 2 и сл.); потом тем, что доблесть он цeнил даже во врагe; он почитал должным быть справедливым не (только) в отношении к соплеменникам, но даже и тем, кто воевал с ним; он удивлялся полководцу Авениру[785], храбрeйшему защитнику противной партии, принимавшему дeятельное участие (inferentem) в войнe; а когда тот стал просить о мире, то он не отверг его и (даже) почтил пиром; (наконец), когда Авенира коварно погубили, он скорбeл и оплакивал (его) и личным присутствием почтил его похороны (II Цар. III, 20–32); мстя за смерть (его), он выше всего ставит вeрность союзнику (cons ientiae fidem) и ее он завeщает между другими наслeдственными правообязанностями (inter hereditaria jura) и своему сыну, будучи более озабочен тем, чтобы не осталась неотомщенной безвиннаго, чем скорбью о своей смерти.
780
Cic. De off. II, 7, 23: Omnium autem rerum nec aptius est quicquam ad opes tuendas ac tuendas quam diligi nealienius, quam timeri.
782
Cic. Ibidem: II, 14, 48: Sed tamen difficile dictu est quantopere conciliet animos comitas adfabilitasque sermonis.