30. Я не стану заниматься выдумками подобно Платону, который разсказывает о том, как земля, размытая частыми дождями, образовала пропасть, в которую спустился Гиес[940], где он нашел сказочную мeдную лошадь, имeвшую с боков двери; когда он открыл их, то на пальцe мертваго человека, бездыханное тeло котораго лежало там, он замeтил золотой перстень; будучи жаден до золота, он (снял) перстень (и) взял (его себе). Когда он возвратился к своим сотоварищам — царским пастухам, то, случайно повернув перстень лицевой стороной к ладони, сдeлался невидим для других, хотя сам видeл всех; а затем, когда надeл кольцо, как следует, стал видим всеми. Научившись пользоваться этим удивительным перстнем (cujus solers factus miraculi), он с помощию его обезчестил царицу и, умертвивши других, которые могли помeшать ему, сдeлался мидийским царем.
31. Если ты дашь[941], говорит Платон, этот перстень мудрому, чтобы он мог скрыться с его помощию, когда он согрeшит, то он, (даже имeя перстень), так же[942] заботливо будет уклоняться от грeховной скверны, как еслибы и не имeл перстня (quam si non possit latere), так как убeжищем мудрому служит не надежда на безнаказанность, а (его) непорочность. Отсюда и «закон положен не для праведника, а для беззаконнаго»[943] (1 Тим. I, 9)[944], ведь праведник (в себе) самом имеет закон своего ума и правило своей справедливости и правды, и потому не страхом наказания удерживается он от грeха, а правилом честности.
32. Возвращаясь к прерванному, постараемся привести не выдуманные, вместо дeйствительных, примeры, а дeйствительные вместо выдуманных. К чему нам выдумывать эту пропасть в землe, мeднаго коня, найденный на пальцe умершаго золотой перстень, с помощию котораго владeвший им мог по своему желанию быть видимым или невидимым для других? Суть у нас в том[945] (nempe eo tendit istud), воспользуется ли мудрый тем кольцом, при помощи котораго он мог бы скрыть собственные безчестные поступки и достигнуть царства? Захочет ли он согрeшить и не сочтет ли причастность ко грeху более тяжелой, чем скорби наказаний? Или, может быть, он, увeренный в безнаказанности, рeшится на грeх? Какая — говорю я, — мне нужда выдумывать басни (quid mihi opus est figmento) o перстнях, когда я на основании дeйствительных примeров (ex rebus gestis) могу доказать, что праведный муж, если ему будет представляться возможность не только скрыться, но даже достигнуть царства под условием грeха и, с другой стороны, если ему будет угрожать смертная опасность, в случае уклонения от безчестнаго поступка, — то (все таки) он скорее предпочтет опасность для жизни[946], чтобы быть свободным от безчестия, чем допустить позорное дeяние, которое могло бы дать ему царство.
33. Так, Давид, — когда бeжал от лица царя Саула, который с тремя тысячами избранных мужей искал его в пустыни, чтобы убить, — (однажды ночью), пробравшись в царский лагерь, хотя и имeл возможность погубить спящаго (царя), однако не только не поразил сам, но и постарался защитить, чтобы не убил его кто либо из тех, кто вошел с ним. Ибо когда Авесса[947] сказал ему: «Предал сегодня Господь в руки твои врага твоего, и теперь я убью его»[948], он отвeтил: «Не губи его, ибо кто поднимет руку свою на помазанника Господня и чист будет?» И прибавил: «Клянусь Господом, если не Господь поразит его или если не настанет час его, и он умрет или пойдет войною и погибнет (apponatur mihi). Меня же да не попустит Господь поднять руку на помазанника Господня (I Цар. XXVI, 8 и сл.).
34. Итак, Давид не допустил смерти Саула, он взял только копье и сосуд, (стоявшие) у изголовья его. Затем, когда (все еще) спали, он, выйдя из лагеря на вершину горы, начал вслух обвинять царских тeлохранителей, особенно военачальника Авенира за ненадежную охрану своего царя и господина; (при этом он просил Авенира) указать, где находится копье и сосуд, стоявшие у царскаго изголовья. Когда же царь попросил его вернуться, он возвратил ему копье. «И Господь — сказал он, — да воздаст каждому по правдe его и по вeрe его; как предал тебя Господь в руки мои и я не захотeл отомстить моею рукою помазаннику Господню» (I Цар. XXVI, 23)[949]. Когда он говорил это, то опасался коварства со стороны Саула, и убeжал (от него), перемeнивши (вмeстe с тем) место своего изгнания. Так (собственное) благополучие он не предпочел (salutem) (своей) невинности и, хотя случай во второй раз уже представил ему возможность убить царя, он однако не захотeл им воспользоваться (noluisset uti oceasionis beneficio), a (между тем) это могло (с одной стороны) — обезпечить безопасность жизни трепетавшему (за нее) изгнаннику, (а с другой) открыть ему дорогу к царскому престолу (regnum offerebat).
940
Cic. De off. III, 9, 38: Hinc ille Gyges inducitur a Platone, qui qui, cum terra discessisset magnis Quibusdam imbribus etc.
941
Cic. De off. III, 9, 38: Hunc igitur ipsum annulum si habeat sapiens nihilo plus sibi licere putet peccare, quam si non haberet.
943
Mignë Lex non justo sed injusto posita est; Krab.: lex non justo est posita, sed injusto.
948
Occidam eum — несколько неточно передает мысль об ударе копьем. Ср. греч. и Вульгату πατάξω αύτον τώ δώρατι; perfodiam eum lancea с следующим затем дополнением: (я пригвожду его копьем) к земле одним ударом, и не повторю удара.
949
Mignë vindicare manu mea; Krab. injicere manum meam, что будет согласнее и с Вульгатой: extendere manum meam; и с греческим текстом — έπενεγκείν χεΐρά μου. В остальном текст св. отца примыкает к тексту LXX, с которым почти согласна и Вульгата; LXX: καί Κύριος έπιστρέψει έκάστώ κατά τάς διχαιοσύνας αύτοϋ καί τήν πίστιν αύτοϋ; у св. Амвросия: Et Dominus restituat unicuique iustitias suas et i idem suam; Вульгата: Dominus autem retribuet unicuique secundum justitiam suam et fidem.