12. Итак, нужды и привычки нашего тела порождают и доставляют нам множество забот, отнимающих у души ее силу и мешающих сосредоточенности. Поэтому прекрасны слова святого Иова: Помни, что как глину меня Ты слепил (Иов. 10. 9). Ведь если тело — глина, то, без сомнения, оно марает нас, а не очишает и оскверняет душу нечистотой невоздержания. Кожею и плотыо, – говорит он, – одел Ты меня, костьми и жилами скрепил (Иов. 10.11). И вот связывают и стягивают нашу душу телесные жилы, поэтому порой она впадает в оцепенение и часто бывает согбенна. И добавляет Иов: Не сотворил Ты меня чистым от беззакония. Если нечестив буду, горе мне! Если же праведен буду, не смогу поднять головы, ибо полон смятения. Навел Ты на меня искушения (Иов. 10. 14, 15, 17). Что же наша жизнь, как не ловушки повсюду? Среди них шествуем мы и находимся среди многих искушения[1099]. Как выше говорит Иов: Не искушение ли жизнь человеческая на земле (Иов. 7.1)? Верно указывает он — «на земле», ибо существует для человека и жизнь на небесах. Сказано: Словно плата наемника жизнь его (Иов. 7. 1). Это жизнь в трудах под жарким солнцем, более ничтожная, чем пустая молва, непостоянная и колеблющаяся, жилище ему глиняные дома и вся жизнь его — в грязном месиве[1100]. Нет в нем ни твердости мысли, ни постоянства[1101]: днем желает наступления ночи, ночью призывает день; до еды стон, за едой же стенания, слезы, страдания, страхи и тревоги. И нет человеку ни успокоения от волнений, ни отдыха от трудов. Еще ужаснее приступы ярости и негодования. Многие жаждут смерти и не могут вымолить ее, если же получают, радуются, ибо одна только смерть успокоение для человека.
4.13. Sed dicet aliquis scriptum esse quiä Deus mortem non fecit. Vita erat in paradiso, ubi lignum uitae, et uita erat lux hominum. Mors igitur mala, quae accidit et subintrauit. Sed quomodo mors mala, si aut secundum gentiles sensu caret aut secundum apostolum lucrum Christus est, cum quo esse multo melius? Quomodo igitur nobis mors malum, si nullus post mortem sensus est? Vbi enim nullus sensus, nullus utique iniuriac dolor, quia dolor sensus est. Aut quia est post mortem sensus, est utique uita post mortem et superstes mortis est anima, quae sensu utitur et uita fungitur. Cum autem manet post mortem uita atque anima, manet bonum nec morte amittitur, sed augetur, nee ullo inpedimento mortis retardatur anima, sed operatur magis, quia operatur quae sua sunt sine ulla corporis societate, quod animae maiori oneri quam usui est. Quid igitur est mali animae, quae puritatem suam custodierit et uirtutum disciplinam scruauerit? Aut si non seruauit, non mors malum, sed uita, quia uita non fuit: quae est enim uita uitiis peccatisque obsita? Quid igitur accusamus mortem, quae aut uitae pretium luit aut abolet eius dolorem atque cruciatum? Itaque mors aut suae quietis bono utitur aut malo alieno laborat.
4.13. Но кто–нибудь скажет, дескать, написано: Бог не сотворил смерти (Прем. 1. 3). Жизнь была в раю, там, где древо жизни, и жизнь была свет человеков (Ин. 1. 4). А смерть, стало быть, то зло, которое появилось и проникло в мир потом. Но как же смерть может быть злом, если она либо, как полагали язычники, неощутима[1102], либо, по слову апостола[1103], является обретением Христа, пребывать с Которым намного лучше? Как может смерть быть для нас злом, если после смерти мы ничего не будем чувствовать? Там, где нет возможности ощущать, разумеется, нет и печали от обиды, ведь печаль — это чувство. Если же по смерти можно чувствовать, то, без сомнения, существует жизнь после смерти, и переживет смерть душа, которая продолжает чувствовать и жить. А так как после смерти сохраняется жизнь и душа, сохраняется и благо, не утраченное в смерти, но приумноженное. Никакой преградой не может смерть удержать душу, которая, напротив, теперь совершает большее, ибо совершает свойственное ей, без какого–либо сообщничества с телом, в коем скорее обуза, нежели польза для души[1104]. Может ли быть какое зло для души, стоящей на страже чистоты своей и следующей наставлениям добродетели? Если же душа не сохранила добродетели, то не смерть зло для нее, а эта жизнь, ибо не стала она настоящей жизнью: ведь что за жизнь в плену греха и порока? И отчего тогда мы обвиняем смерть, которая есть либо плата за жизнь, либо прекращение ее скорбей и мучений? Итак, смерть либо приносит благо своего покоя, либо отягощена чужим злом.
14. Nunc illud spectä si uita oneri, mors absolutioni; si uita supplicio, mors remedio; aut si iudicium post mortem, etiam uita post mortem. Vita igitur haec non est bona, aut si hie bona uita, quomodo illic mors non est bona, cum illic nullus supersit terribilis iudicii metus? Sed ipsa hic uita si bona est, quibus rebus bona est? Virtute utique et bonis moribus. Non ergo secundum animae et corporis copulam bona est, sed quia per uirtutcm quod malum est suum repellit, quod autem bonus est mortis adipiscitur, ut quod animae est magis quam id quod contubernii et coniunctionis operetur. Quodsi uita bona, quae animae se a corpore separantis est speculum, et si anima bona, quae se eleuat atque abducit a corporis contubernio, et mors utique est bonum, quae animam a societate huius carnis absoluit et liberat.
1099
См.: Сирах. 9. 18; размышление об этих строках Писания см. также в exp. ps. 118. 6. 20.
1102
Мысль, возникшая у эпикурейцев и получившая впоследствии широкое распространение и за пределами этой философской школы. См. у Цицерона (tusc. 1. 11. 25). Ниже, подводя итог первой части настоящей беседы, свт. Амвросий вновь обращается к положению о невозможности ощутить смерть. Это суждение, наряду с тезисом об освобождении души из телесного плена, служит доводом к тому, что смерть не следует считать злом (см.: 8. 30).
1104
Некоторые комментаторы (Wiesner, Schenkl) указывают на это выражение как на отголосок Саллюстия (bell. luguri. 14. 4).