30. Non igitur mors malum. Nam neque apud uiuentes mors est neque apud defunctos; apud alios enim non est, quia adhuc uiuunt, alii transierunt. Itaque neque apud eos amara est qui eam adhuc nesciunt hoc ipso quia nesciunt neque apud eos qui iam et secundum corpus nihil sentiunt et secundum animam liberati sunt.
8. 31. Quodsi terribilis apud uiuentes aestimatur, non mors ipsa terribilis, sed opinio de morte, quam unusquisque pro suo interpretatur affectu aut pro sua conscientia perhorrescit. Suae igitur unusquisque conscientiae uulnus accuset, non mortis acerbitatem. Denique iustis mors quietis est portus, nocentibus naufragium putatur. Certe his quibus grauis est timor mortis non est graue mori, sed graue est uiuere sub metu mortis. Non ergo mors grauis, sed metus mortis. Metus autem opinionis est, opinio nostrae infirmitatis, contraria ueritati; nam per ueritatem uirtus, per opinionem infirmitas. Opinio autem non mortis utique, sed uitae est. Ergo illud graue uitae magis inuenitur esse. Liquet igitur quia mortis metus non ad mortem referendus est, sed ad uitam. Non enim habemus quod in morte metuamus, si nihil quod timendum sit uita nostra commisit. Etenim prudentibus delictorum supplicia terrori sunt, delicta autem non mortuorum actus sunt, sed uiuentium. Vita igitur ad nos refertur, cuius actus in nostra potestate est, mors autem nihil ad nos; est etenim separatio animae et corporis; anima absoluitur, corpus resoluitur. Quae absoluitur gaudet, quod resoluitur in terram suam nihil sentit. Quod nihil sentit nihil ad nos.
30. Стало быть, смерть не зло. Нет ее ни для живых, ни для умерших, ведь первые все еще живы, а вторые уже ушли[1159]. И потому не может она быть горька ни для тех, которые ее до сих пор не знают, именно потому, что не знают, ни для тех, чье тело ничего уже не чувствует, а душа освобождена[1160].
8.31. Если что и представляется ужасным для живых, так это не сама смерть, но мысль о смерти, которую каждый воображает согласно собственным ощущениям или страшится в зависимости от состояния своей совести. Стало быть, всякий должен порицать язвы собственной совести, а не жестокость смерти. Ведь для праведника смерть словно тихая гавань, тогда как душам преступным она мнится кораблекрушением[1161]. Несомненно, тем, кого тяготит страх смерти, тяжко не умереть, а тяжко жить под страхом смерти. Значит, не смерть тягостна, но страх смерти. Страх происходит от нашего мнения о смерти, а мнение, в противоположность истине, — от слабости нашей; ведь в истине — сила, тогда как в мнении — слабость[1162]. Мнение же свойственно не смерти, но жизни. Значит, получается, что это тягостное скорее присуще жизни. Итак, очевидно, что страх смерти нужно связывать не со смертью, а с жизнью. Ведь нам нечего опасаться в смерти, если своей жизнью не заслужили мы того, что должно внушать нам страх. Итак, у людей рассудительных есть страх наказания за проступки, однако проступки совершают не мертвые, но живые. Значит, в нашем ведении — жизнь, деяния которой в нашей власти, смерть же для нас ничто, ведь она означает разлучение души и тела, когда душа освобождается, а тело разрушается. Та, что освобождается, ликует, а то, что возвращается в землю свою, более ничего не чувствует. А то, что ничего не чувствует, для нас — ничто[1163].
32. Tamen si mors malum, quomodo iuuenes non timent fieri senes nec finitimam morti uerentur aetatem paticntiusque deficit qui pracsumpta morte deficit quam qui inopinata. His qiioque qui mortem malum putant aptum responsum arbitror, quia per uitam ad mortem est transitus, per mortem autem ad uitam reditus; neque enim nisi qui mortui fuerint possum resurgere. Insipientes autem mortem quasi summum malorum reformidant, sapientes quasi requiem post labores et tinem malorum expetunt.
33. Duabus autem ex causis mortem insipientes uerentur. Vna, quod eam interitum appellent. Interitus autem hominis esse non potest, cum anima superstes corpori sit, saluo eo quod ipsum corpus manet resurrectio. Altera autem causa, quod poenas reformident, poetarum uidelicet fabulis territi, latratus Cerberi et Cocyti fluminis tristem uoraginem. Charonem tristiorem, Furiarum agmina aut praerupta Tartara, tunc[1164] quibtis hydria saeuior sedem habeat, Tityi quoque uiscera reparandis fecunda suppliciis, quae uultur inmanis sine ullo fine depascitur, Ixionii quoque orbis perpetuam sub poenae atrocitate uertiginem, tum saxi desuper inminentis super capita adcubantium inter epulas inpendentem ruinain. Haec plena sunt fabularum: nec tamen negauerim poenas esse post mortem. Sed quid ad mortem id quod post mortem est? Si autem quae post mortem sunt referantur ad mortem, eadem etiam quae post uitam sunt referuntur ad uitam. Nulla ergo erunt supplicia, quae referantur ad mortem. Mors enim, ut supra diximus, absolutio est et separatio animae et corporis: non est autem mala solutio, quia dissolui et cum Christo esse multo melius. Non igitur mala mors. Denique et mors peccatorum pessima, non utique mors pessima generaliter, sed pessima specialiter peccatorum. Denique pretiosa iustorum. Vnde liquet acerbitatem non mortis esse, sed culpae.
32. Однако если смерть зло, отчего юноши не боятся стать стариками и не пугает их возраст, столь близкий к смерти, и тот, чья смерть ожидаема, принимает ее более смиренно, чем умирающий внезапной смертью? Я полагаю, что тому, кто считает смерть злом, подобает дать такой ответ: потому что через жизнь человек переходит в смерть, а через смерть — он возвращается к жизни; ведь воскреснуть могут лишь те, кто прежде умер[1165]. Неразумные страшатся смерти как худшего из зол, а мудрые ждут ее как отдохновения от трудов и окончания бед.
1159
Высказывание эпикурейского характера, также см. выше 4. 13. Однако свт. Амвросий ведет речь о том, что умерший не соприкасается со смертью не оттого, что он, как утверждай Эпикур, более не существует, а оттого, что он переходит к иному существованию. Указывая на различие между душой и телом, подчеркивая, что душа освобождается именно тогда, когда тело перестает что–либо ощущать, он в корне преобразует эпикурейскую сентенцию.
1160
Этот небольшой по объему раздел выступает связующим звеном между двумя частями настоящего сочинения, являющегося, по–видимому, записью двух бесед.
1161
Уподобление смерти кораблекрушению восходит к Плотину (enn. 1. 1. 4; 4. 3. 17), также о смерти как «тихой гавани» см. выше 4. 15.
1162
Ср. противопоставление мнения и знания у Платона (Theaet. 187abc). Ср. перевод δόξαкак «мнение»: Платон. Собр. соч.. В 4 т. Т. 2 М.. 1993. С. 245–246 («Теэтет» в пер Т. В. Васильевой). — Примеч. ред.
1163
Суждение эпикурейского толка, вероятнее всего известное свт. Амвросию в изложении Цицерона, см. tusc. 5. 31. 88.
1165
Мысль о том, что как жизнь — путь к смерти, так и смерть — путь к вечной жизни, у свт. Амвросия также получает развитие в его утешениях, см:, obit V. 45: exc. fr. I. 71.