33. По двум причинам страшатся смерти неразумные. Во–первых, оттого, что называют ее гибелью. Но не может погибнуть человек, поскольку душа переживет тело, более того, и самому телу предстоит воскреснуть. А во–вторых, оттого, что они, по–видимому запуганные россказнями поэтов, трепещут посмертных наказаний: лая Цербера, скорбной бездны Коцита и еще более скорбного Харона, стаи Фурий, пропасти Тартара, обиталища свирепой гидры, вечных страданий Тития, чью утробу без конца терзает чудовищный коршун, мучительной казни Иксиона на непрерывно вращающемся колесе, наконец, обрушения скалы, что высится над головами возлежащих за пиршественным столом[1166]. Все это вымысел. Однако я не стал бы отрицать существование посмертного воздаяния. Но как характеризует саму смерть то, что будет после смерти?[1167] Ведь если относилось бы к смерти то, что происходит после смерти, тогда и то, что происходит после жизни, относится к жизни. Значит, нет таких мучений, которые относились бы к смерти. Ведь смерть, как мы сказали выше, есть разлучение души и тела: а освобождение не зло, ибо разрешиться и быть со Христом несравненно лучше (Флп. 1. 23). Стало быть, смерть не является злом. Только смерть грешников люта (Пс. 33. 22), не вообще люта смерть, но именно смерть грешников. В самом деле, честна смерть праведных (Пс. 115. 6). Отсюда ясно, что горечь не в смерти, но в провинности.
34. Pulchre autem Graeci finem mortem appellauerunt; τελευτή enim mortem appellant, eo quod finis istius uitae sit. Sed etiam somnum mortem scriptura nuncupat, sicut est illud: Lazarus amicus noster dormit; sed uado ut suscitem eum. Somnus autem bonus, quoniam quies est, sicut scriptum est: Ego dormiui et quieui et resurrexi, quoniam dominus suscipiet me. Dulcis igitur quies mortis. Denique dominus suscitat quiescentes, quia dominus resurrectio.
35. Illud quoque egregium quod ait scripturä Ante mortem non laudaueris quemquam. Vnusquisque enim in nouissimis suis cognoscitur et in filiis aestimatur, si bene filios suos instituit et disciplinis conpetentibus erudiuit, siquidem ad neglegentiam patris refertur dissolutio filiorum, tum quia unusquisque, quamdiu uiuit, obnoxius est lapsui, nec senectus inmunis a crimine. Ideo legis quia Abraham mortuus est in bona senectute, eo quod in propositi sui bonitate permansit. Mors igitur uitae est testimonium. Nam si laudari ante gubernator non potest quam in portum nauem deduxerit, quomodo laudabis hominem, priusquam in stationem mortis successerit? Et ipse sui est gubernator et ipse uitae huius iactatur profundo quamdiu in salo isto tamdiu inter naufragia. Dux ipse nisi confecto proelio non sumit lauream nec miles arma deponit nec stipendii mercedem adipiscitur nisi hoste superato. Mors igitur stipendiorum plenitudo, summa mercedis, gratia missionis est.
36. Quantum autem morti dedit sanctus lob, qui dixit: Benedictio morituri in me ueniat! Nam etsi Isaac benedixerit filios suos moriens et Iacob benedixerit patriarchas, tamen benedictionis illius gratia poterat solis benedicentium mentis deputari uel pietati paternae. Hic uero nulla praerogatiua meritorum est, nulla pietatis, sed solius mortis priuilegium, cum benedictio cuiusque morituri tantum uirtutis habet, ut earn sibi sanctus propheta optauerit. Ac per hoc cogitemus semper hunc uersiculum et corde teneamus.
34. Греки прекрасно назвали смерть кончиной. Они зовут ее смерть[1168], поскольку смерть есть завершение этой жизни. А Священное Писание также именует смерть сном, как, например, здесь: Лазарь друг наш уснул, но Я иду разбудить его (Ин. 11. 11). Сон же — благо, ведь он означает покой, как сказано: Я уснул, и успокоился, и восстал, ибо Господь оберегает меня (Пс. 3. 6). Сладок, стало быть, покой смерти. Господь же воздвигает покоящихся, ибо Господь есть воскресение[1169].
35. Знаменательны и другие слова Писания: Прежде смерти не хвали никого (Сирах. 11. 28)[1170]. Ведь каждый познаётся в конце своих дел, и судят о нем по детям его: хорошо ли воспитал он сыновей своих и в достойных ли науках наставил, ибо родительская небрежность ведет к сыновней распущенности; наконец, всякий, пока жив, подвержен падениям и даже в старости не защищен от проступков. Потому — как можешь прочесть ты – Авраам скончался в доброй старости (Быт. 25. 8), что сохранил в благости свои намерения. Итак, смерть есть свидетельство жизни. И если нельзя хвалить кормчего, прежде чем приведет он корабль в порт, то как будешь ты хвалить человека, раньше чем он достигнет смертной гавани? Ведь для себя самого он будто кормчий, и все время, пока носит его по бескрайнему морю этой жизни, он рискует потерпеть крушение[1171]. И полководец принимает лавры, не иначе как завершив сражение, и воин откладывает оружие и получает свое жалованье, не иначе как сокрушив врага. Смерть, таким образом, означает полноту возмездия, вершину воздаяния, благодать освобождения[1172].
1166
Описание посмертной участи — вероятная реминисценция из классических «школьных» авторов — Вергилия (Aen. 6. 562) и Цицерона (tusc.5. 10).
1170
К этому библейскому стиху свт. Амвросий уже обращался ранее, см. выше 3. 8; эта цитата встречается и в других его сочинениях, например, см.: exp. ps. 118, 22. 25; expl. ps. 12, 1. 16 и др.
1172
Трактовка смерти как освобождения, которое человек получает от Бога, перекликается с высказанной у Платона мыслью о том, что люди как бы находятся под стражей, от которой не следует избавляться по своей воле, но только по воле божества (Phaed. 62b). Это суждение также получает развитие у Цицерона, который, обращаясь к примеру Сократа и Катона Утического, говорит, что мудрец идет навстречу смерти, повинуясь божественному зову так, как подчиняются законной власти (tusc.1.30. 74). Ср. выше: свт. Амвросий (3. 7) также сопоставляет подчинение императору и подчинение Богу, ставя исполнение Божественной воли превыше всего.