36. Славные слова — но это слова, славная твердость — но но твердость мужа, славное письмо — но это письмо философа. А у нас даже юные девы в готовности к смерти устремили к небу величественную поступь добродетелей. Что скажу о Фекле,[2138] об Агнии,[2139] о Пелагии,[2140] которые, точно благородные побеги лоз, поспешили к смерти как к бессмертию?[2141] Посреди львов ликовала дева и бестрепетно взирала на ревущих зверей.
37. И чтобы сравнить наши деяния с деяниями индийских гимнософистов: чем тот хвалился на словах, святой Лаврентий испытал на деле, когда его сжигали заживо и, еще живой в огне, он сказал: «Поверни и ешь!»[2142] — ничуть не уступая потомкам Авраама и маккавейским юношам, из которых одни в огне воспевали, другие, когда их сжигали, не молили о пощаде, но дразнили гонителей, чтобы те еще более распалились.[2143] Итак, мудрец свободен.
38. А что возвышеннее поступка святой Пелагии, которая, окруженная преследователями, еще до того, как показаться им на глаза, говорила: «По доброй воле я умираю, никто не коснется меня рукой,[2144] никто не осквернит дерзким взглядом, вместе с собой я унесу девический стыд, с собой — неприкосновенную скромность, разбойники не найдут поживы для своей дерзости». Пелагия следует за Христом, никnо не отнимет свободы, никто не увидит пленной свободную веру, выдающееся целомудрие и вместилище мудрости. Рабское останется здесь, нет ему иного применения. Итак велика свобода благочестивого девства, которое, в окружении толп преследователей, посреди величайших опасностей не потерпело ни малейшего ущерба ни для своей чистоты, ни для жизни.
39. Но несвободен тот, кто во власти гнева, ибо он склоняется под ярмо греха, ведь человек гневливый вырыл грех (Притч 29. 22), а всякий, делающий грех, есть раб греха (Ин. 8. 34). Но несвободен тот, кто рабствует алчности, ибо не может он владеть своим сосудом.[2145] Несвободен тот, кто, рабствуя страстям и удовольствиям, уносится по волнам заблуждений. Несвободен тот, кто согбен от низкопоклонства, ведь он рабствует чужой власти. Но тот свободен, кто может сказать: Все мне позволительно, [но не все мне полезно; все мне позволительно], но ничто не должно обладать мною. Пища для чрева, и чрево для пищи (1 Кор. 6. 12–13). Тот свободен, кто говорит: Для чего нашей свободе быть судимой неверной совестью (1 Кор. 10. 29)?
40. Следовательно, свобода приличествует мудрецу, а не неразумному, ибо воздающий глупому честь подобен влагающему камень в пращу (Притч. 26. 8) себя самого ранит и, когда метает дротик, себе самому грозит опасностью, и конечно, как опасность от метательной машины вдвое больше и страшнее, чем от обрушения скалы, так обрушение неразумного, получившего свободу, куда более стремительно. Стало быть, власть неразумного должна быть ограничена, не следует давать ему больше свободы, ибо ему полагается рабство. Потому и добавлено: В руке пьяного рождается терние, рабство — в руке неразумного (Притч. 26. 9), ибо того ранят собственные попойки, а неразумного — его дела. Тот впал в грех из–за пьянства, этот — своими действиями навлекает на себя обвинение и увлекается в рабство. Павел видел, что его увлекает в рабство закон греха,[2146] и потому, чтобы освободиться, прибег к благодати свободы.
41. Итак, несвободны неразумные, которым говорится: Не будьте как конь и как мул, у которых нет разума. Челюсти их обуздывай уздою и удилами, чтобы они не приближались к тебе. Много ударов грешникам (Пс. 31. 9–10), потому что нужно много ударов, чтобы сдержать их неразумие. Этого требует порядок, а не жестокость: ведь кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына своего (Притч. 13. 35), — также потому что каждого больнее бьют его собственные прегрешения. Ибо тяжко бремя проступков, тяжки бичи преступления, словно груз тяжко отягощают они и наносят раны душе и доводят язвы ума до загноения.
2142
О мч. Лаврентии см.: Acta sanctorum, ad diem X Aug.; ofl. 1. 41. 205–207; hymn. 10. 29–32. Ср. также у Пруденция (perist. 2); у Филона (omn. prob, liber 15. 99).