17. Я бы даже пришел, император, в консисторий[3363] твоей милости и высказал свое мнение во всеуслышание, если бы мне позволили епископы и народ, считающие, что о вере следует говорить публично в церкви.
18. О если бы ты не объявлял, что я волен идти, куда пожелаю! Я выходил ежедневно, никто меня не охранял. Ты мог сослать меня куда угодно, ведь я был у всех на виду. Теперь же епископы говорят мне: «Невелика разница, по своей ли воле ты оставишь алтарь Христов или предашь его, потому что, если оставишь, — предашь».
19. Если бы я был твердо уверен, что Церковь не окажется в руках ариан, я бы сам отдал себя суду твоего благочестия. Но если я один мешаю, почему предписано вторгаться и во все остальные Церкви? Пусть будет запрещено досаждать Церквам! Я же готов понести любое наказание, которое будет произнесено.
20. Итак, император, отнесись милостиво к тому, что я не пришел на твой совет. Я не приучен предстоять в консистории, я могу быть только предстоятелем за тебя[3364], и я не могу состязаться во дворце, потому что не ищу дворцовых тайн и не знаю их.
75а (Maur. 21а). Против Авксентия о передаче базилик[3365] . Я, епископ Амвросий, принес это прошение. всемилостивейшему императору. и блаженнейшему августу Валентиниану
1. Я вижу, что вы, против обыкновения, чрезвычайно возволнованы и не спускаете с меня глаз. Это меня удивляет. Хотя, возможно, одни из вас видели, другие слышали, что мне через трибунов было передано распоряжение императора, чтобы я убирался отсюда куда пожелаю, и со мной все, кто хочет и может следовать. Стало быть, вы испугались, как бы я не оставил Церковь и, опасаясь за собственную жизнь, не покинул вас? Но вы могли слышать, что я ответил: я не могу по доброй воле покинуть Церковь, потому что больше боюсь Господа Вселенной, нежели императора века сего, и если какая–то сила отторгнет меня от Церкви, то я готов удалиться — телом, но не душой. Если император сделает то, что в его царской власти, я претерплю это, как подобает епископу.
2. Так что же вы волнуетесь? Я никогда не оставлю вас по доброй воле, но в случае принуждения я не умею отвечать ударом на удар. Я могу скорбеть, могу плакать, могу воздыхать, но против оружия готских воинов что может мое оружие — слезы? Ведь для священнослужителя это единственная защита. Иначе я не могу и не должен сопротивляться. А спасаться бегством и оставлять Церковь не в моих правилах, — это чтобы никто не объяснял мои поступки страхом перед более тяжким наказанием. Вы и сами знаете, что я обычно отношусь к императорам с почтением, но не уступаю им; что я охотно иду навстречу опасности и не боюсь ее, когда она встречается.
3. О если бы я мог быть уверен, что Церковь не будет отдана еретикам! Я бы охотно отправился во дворец императора, когда бы это соответствовало обязанности епископа, чтобы сражаться во дворце, а не в церкви. Но в консистории Христос не бывает ответчиком, бывает лишь Судией. Кто станет отрицать, что суд по делу веры должен совершаться в Церкви? Кто не сомневается в своей вере, пусть приходит сюда! Пусть не ищет лицеприятного императорского суда, который изданием закона уже ясно показал, что воюет против веры, пусть не полагается на усердие ходатаев. Я не позволю торговать ранами Христа.
4. Воинское оцепление, бряцание оружия вокруг церкви не устрашают мою веру, но тревожат мою душу: как бы не возникла угроза вашей безопасности, пока вы находитесь здесь со мной. Я уже научился не бояться за себя, но лишь сильнее стал бояться за вас. Позвольте, прошу вас, вашему епископу принять вызов. Есть у нас противник, который вызывает нас на бой, ибо наш противник, дьявол, ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить (1 Петр. 5:8), как сказал апостол. Он получил, без сомнения, получил — мы в этом уверены и помним — власть таким образом искушать меня, чтобы раны на теле моем не ослабили моей веры. Читаете и вы, что подобным образом дьявол многократно искушал святого Иова[3366], что он истребовал и получил подобную власть искушать его до конца и поразить язвами тело его.
5. Когда было приказано, чтобы мы отдали церковные сосуды[3367], я ответил следующее: если потребуют что–либо из моего имущества, или имение, или дом, или золото, или серебро — словом, то, что по праву принадлежит мне, — я охотно отдам. Но из храма Бога я не могу ничего похитить и не могу отдать то, что получил для хранения, а не для передачи. В конце концов, я заботился также о спасении императора, потому что ни я не могу отдать эти сосуды, ни он — принять. Пусть он внемлет голосу епископа: если желает себе добра, пусть отступит и не причиняет обиды Христу.
3364
Возможно, свт. Амвросий напоминает о своих посольствах к Максиму, где ему пришлось защищать Валентиниана в консистории.
3365
Это письмо является проповедью, с которой свт. Амвросий обратился к верующим в Вербное воскресенье 29 марта 386 г. в Порцианской базилике.