21. Пришли язычники, но воистину пришли они в наследие Твое, ибо пришедшие язычники стали христианами, и те, кто пришли в наследие Твое как захватчики, стали сонаследниками Бога. Те, кого я считал врагами, стали моими защитниками, в ком я видел противников, стали союзниками. Исполнились слова пророка Давидa о Господe Иисусе: Стало в мире место Его… и сокрушил Он стрелы лука, щит, и меч, и брань (Пс. 75:3–4). Для кого этот дар, для кого Твое деяние, Господи Иисусе? Ты видел, что к Твоему храму пришли люди с оружием, оттого народ возопил и во множестве собрался, чтобы не отняли базилику Божью, и потому солдатам приказали применить силу. Смерть была пред очами моими, и, чтобы не наступило безумия, Ты, Господи, встал посреди и соделал из обоих одно (Еф. 2:14). Ты умирил вооруженных, Ты словно сказал: если в руки берут оружие, если в храме Моем звучит военная труба, что пользы в Крови Моей? (Пс. 29:10). Благодарим Тебя, Христе! Не посланник и не вестник, но Ты, Господи, спас народ Свой, растерзал вретище мое и препоясал меня веселием (Пс. 29:12)».
22. Это я говорил, пораженный тем, что душа императора смогла смягчиться οт усердия солдат, уговоров комитов, молений народа. Между тем мне сообщили, что послан нотарий, чтобы передать мне распоряжения. Я немного отошел в сторону, он передал поручение. «Что ты замыслил, — говорит он, — чтобы действовать против воли [императора]?» Я ответил: «Я не знаю, в чем состоит эта воля, и мне неизвестно, что было сделано не так». Он продолжает: «Почему ты отправил в базилику священников? Если ты не признаёшь власть, я хочу это знать, чтобы знать, как против тебя вооружаться». Я возразил, что ничего не замышлял в ущерб Церкви: когда я услышал, что базилика занята воинами, я лишь тяжело вздохнул и, хотя многие убеждали меня отправиться туда, сказал: «Я не могу отдать базилику, но я не должен зa нее вступать в сражение». Когда я узнал, что императорские стяги спущены, а народ упрашивал меня пойти туда, я отправил священников, а сам идти не пожелал, сказав: «Я верю Христу, что император сам примет решение, согласное с нами».
23. Если что кажется тиранией, то у меня есть оружие, но в имени Христа; я имею власть предложить в жертву собственное тело. Что же император медлит нанести мне удар, если считает меня тираном? По древнему праву[3422] священники даровали власть, она не захватывалась силой, и, как говорится, больше императоры желали священства[3423], чем священники императорской власти. Христос удалился, чтобы не стать царем[3424]. У нас есть своя тирания, тиран для священника немощь. Когда я немощен, — сказано, — тогда силен (2 Кор. 12:10). Но пусть он остерегается, как бы самому не создать себе тирана, даже если Бог не восставил ему противника. Что я тиран для Валентиниана, не говорил и Максим, который жаловался, что из–за моего посольства не мог перейти в Италию[3425]. Я добавил, что священники никогда не были тиранами, но часто терпели над собой тиранов.
24. Весь этот день прошел у нас в печали: в конце концов царские стяги были сорваны мальчишками из шалости! Я не мог вернуться домой, потому что всё было оцеплено солдатами, которые охраняли базилику. Вместе с братией мы пели псалмы в малой базилике[3426].
25. На следующий день[3427], по обычаю, читалась Книга Ионы. По завершении чтения я произнес следующую проповедь: «Прочитана книга, братия, в которой пророчествуется о том, что грешники обратятся к покаянию». Восприняли ее так, будто всё это должно было произойти сейчас. Я добавил, что праведный муж даже хотел понести наказание, лишь бы не видеть гибели города и не возвещать о ней[3428]. «И настолько горестными были слова его пророчества, что он опечалился даже из–за засохшей тыквы. И Бог сказал пророку: Неужели ты опечален из–за тыквы? (Ион. 4:9). Иона же ответил: «Опечален». И сказал Господь наш, что, если Иона так скорбел из–за иссохшей тыквы, то насколько больше следовало Ему заботиться о спасении всего народа, и потому Он отменил казнь, уготованную всему городу».
26. И тотчас приходит весть, что император приказал солдатам отступить от базилики, а штраф, назначенный купцам, отменить. Какая же это былa радость у всей толпы, какое ликование всего народа, какая благодать! Был же это день, когда Господь за нас претерпел смерть, когда в церкви отпускаются грехи. Эту радость наперебой спешили возвестить солдаты, устремлявшиеся к алтарям, чтобы целованием ознаменовать примирение. Тогда я понял, что Бог истребил предрассветного червя[3429], чтобы весь город был спасен.
3423
Либешутц отмечает, что до 382 г. император являлся также pontifex maximus (см.: I iebeschuetz. P. 171, not. 2).