12. Когда представился случай для исполнения моего долга, я и писал, и просил за тех, кто тревожился за свою судьбу, чтобы показать, что в делах Божьих мне присущ праведный страх и что я не ставлю лесть выше собственной души. В тех же делах, где подобает вас просить, я выказываю предупредительность, подобающую власти, как написано: Кому честь, честь; кому оброк, оброк (Рим. 13:7). Кому я от всего сердца выказывал уважение как частному лицу, разве не выкажу уже ставшему императором? Но если вы хотите, чтобы вам воздавали почести, потерпите, что мы воздаем их Тому, Кого вы желали бы показать Подателем вашей власти.
11 (Maur. 51). Августейшему императору Феодосию Амвросий[3568]
1. Сладостно мне и вспомнить старую дружбу, и с благодарностью храню я в памяти благодеяния, которые ты нередко при моем посредничестве милостиво изливал на других. Οтсюда явствует, что отнюдь не из чувства неблагодарности решился я отклонить твое посещение, которое прежде всегда было для меня самым желанным. Но я кратко объясню, по какой причине я так поступил.
2. Я видел, что только у меня в твоем окружении было отнято естественное право слышать, с целью лишить меня возможности и говорить, ибо ты нередко бывал раздосадован тем, что до меня доходят некие известия о принятых в консистории решениях. Итак, я оказался непричастным к общей деятельности, хотя Господь Иисус говорит, что нет ничего тайного, что не сделалось бы явным (Лк. 8:17). Посему я с какой мог почтительностью исполнил императорское решение и позаботился, чтобы у тебя не было причины беспокоиться, сделав так, чтобы мне не рассказывали что–либо из императорских постановлений; или я не буду присутствовать, или не буду слушать, чтобы никто не боялся говорить, или прослыву соней, или так буду слушать, чтобы мой слух был открыт, а голос загражден и я не имел возможности сказать об услышанном, чтобы не подвергнуть опасности тех, на кого падет подозрение в предательстве.
3. Так что мне было делать? Не слушать? Но я не мог залепить уши воском из древних басен[3569]. Разгласить? Но чего я мог бы бояться в твоих приказах, того должен был остерегаться и в собственных словах, чтобы не пролилась кровь. Молчать? Но это была бы самая жалкая участь из всех: совесть была бы связана, язык вырван. И что тогда? Если священник не скажет заблудшему, тот умрет со своей виной, и священник будет подлежать наказанию, потому что не увещевал заблуждавшегося[3570].
4. Выслушай мои слова, августейший император! Не могу отрицать, что тебе присуща ревность в вере, не отпираюсь, что есть страх Божий: однако в тебе есть природная горячность, которую если кто захочет смягчить, ты быстро обращаешь к милосердию, а если кто подстегивает — ты еще больше распаляешься, так что едва можешь удержать ее. О если бы никто не подстрекал, раз никто не смягчает! Я охотно оставляю это тебе, чтобы ты удерживал себя сам и стремлением к благочестию побеждал.
5. Я предпочел вверить этот порыв гнева твоим тайным размышлениям, чем, возможно, пробудить принародно моими поступками. Посему я предпочел и чем–то погрешить против своего долга, нежели против смирения; я предпочел, чтобы другим не хватало во мне епископской властности, нежели чтобы тебе недоставало во мне почтительности самого любящего человека; но всё это лишь для того, чтобы, победив свою горячность, ты обрел способность выбрать решение. В свое оправдание я сослался на телесную немощь, в самом деле жестокую: если бы милосердным мужам не удалось кое–как облегчить ее, то я предпочел бы умереть, чем в течение двух или трех дней не иметь возможности встретить тебя; но я ничего не мог поделать.
6. В городе Фессалоники совершено злодеяние, какого не было ни на чьей памяти. Я никак не мог воспрепятствовать этому, хотя еще раньше говорил, что это будет величайшая жестокость, хотя я столько раз просил, хотя ты и сам по размышлении зрелом счел это тяжким преступлением, — этого груза я не мог облегчить. Когда об этом впервые прошел слух, а из–за прибытия галльских епископов собрался синод епископов, — не было никого, кто не стенал бы; никто не воспринял известие равнодушно. Нисколько не оправдывала твой поступок и дружба с Амвросием, более того, осуждение содеянного еше более усилилось, если бы не говорили о необходимости примирения с Богом
3568
Это письмо было написано в 390 г. в связи с убийством тысяч горожан в Фессалониках готскими наемниками императора Феодосия, после того как в ходе городского восстания горожане убили готского полководца (см. об этом: Руфин, hist. eccl. 11. 18: uita А. 24–25; Созомен, hist. eccl. 7. 25). О покаянии императора Феодосия свт. Амвросий говорит в obit. Th. 34. – Примеч. ред.