Видо уже поднялся и что-то ищет.
— Нет Черного, — говорит он наконец.
— И Михаила тоже, — замечает Влахо. — Наверно, махнули в село.
— Как они могут не спать?
— Они спят на ходу. Пытался и я, да не получается.
— Значит, что-нибудь притащат, — говорит Видо.
В его еще детском голосе звучит голод. Словно утешает кого-то в себе обещанками: «Тетка принесет пряничек…»
А я уношусь из мира голода, желаний и нужды на свою Гору. Глава у нее из отборных камней со снежно-белым челом, кафтан ее — зеленый луг, турецкий пояс — серебристый кремень. Она похожа на Ком, Олимп и Дурмитор, и все-таки совсем другая. Давно вижу ее во сне, недостижимую и неизведанную. Названия ее я не знаю, но мне кажется, буду знать, когда поднимусь на вершину. Дороги туда нет, и некому показать, как легче на нее подняться. Приходится идти сквозь мглу по еловому, заросшему лишайником лесу. Поляны появляются позже, когда уже надоест идти и устанешь, через них проложена тропа теми, кто туда добрался. Меня охватывает восторженный трепет, и я задыхаюсь от наслаждения, когда вспоминаю округлые известковые башни, эти высокие груди матери-земли. Шум шагов пробуждает меня именно в тот момент, когда я направляюсь туда. Стороной проходят вторая и третья роты… Я доволен, что мы остаемся, чтоб хотя бы сегодня утром отдохнуть. И я снова на Горе, но в это время Влахо бормочет:
— Гляди: гибет [40]!..
— Какой еще гибет?.. Что за гибет?
— Вон там. Сейчас увидишь, что такое гибет, и услышишь!
Они прокрались по водороине и вылезают оттуда, как вши из шва, и, пригнувшись, решительно бегут. На головах каски, а мне кажется, что у них три ноги — третью они держат в руках, нацеленную и острую.
— Что там с пулеметом? — ворчит Вуйо.
— Душко, чего ждешь?.. — спрашивает Влахо. — Хочешь, чтобы схватили за горло?
— Погоди, уж не спит ли он? Толкни-ка его, парень!
— А? Что такое? — вздрогнув, спрашивает Душко. — Ужо идут? А, вон они! Сейчас дам им прикурить, ежели так спозаранку пожаловали!
С откоса, где засело отделение русских, гремят выстрелы и слышится брань. Огонь автоматов становится гуще с обеих сторон. Наконец металлическим зловещим хохотом отозвался пулемет Душко: ха-ха-ха-ха. Атака в центре захлебнулась, и немцы отброшены в водороину. Есть раненые, их тащат за ноги, они стонут, кричат, зовут на помощь визгливыми голосами: не знали, что так болит!.. Возмущаются, обманули их, боль невыносимая, проклятье и скандал, что в них, немцев, стреляют!.. У водороины, куда они один за другим пыряют, падают, скошенные пулеметной очередью оба немца, которые волокли третьего за ноги. Лежат, не шевелятся несколько мгновений, и вдруг один из них начинает кататься, вскрикивая от боли. Он закрыл глаза руками, то ли инстинктивно, желая их сохранить, то ли чтоб не видеть происходящего. Смотрим, как он кувыркается, не зная, куда спрятаться, — следовало бы оборвать его мучения, но каждый ждет, чтоб это сделал другой. Наконец немец поднимается и, расширив руки, хватает что-то в воздухе.
— Наверно, сошел с ума, — замечает Видо.
— Нет, ищет свои глаза, — говорит Влахо.
— Может и без них обойтись, — бросает Вуйо. — Гитлер смотрит за него.
— Убей ты его, — говорит Видо.
— Сам убивай, если тебе его жалко.
Русские сверху, греки со Спиросом справа, а Мурджинос слева стреляют и ругаются на чем свет стоит. Я не вижу, куда они стреляют. Предо мной никого, кроме ослепшего немца. Здесь положение лучше, чем на Янице. Там хвастаться было нечем: жажда, бедлам, нагруженные ослы. Тем не менее и там все хорошо кончилось. С Граблями иначе и нельзя, надо подсунуть что-то твердое, неровное, пока не сломаются несколько зубьев, и тогда пролезай сквозь дыру. Наверно, случается, применяют нечто подобное: голой силой, пушечным мясом, детьми, потом, увертками и вилянием возмещают отсутствие техники. Главное, как-то пережить день, а ночью и заяц не сплошает. Главное, заставить противника думать о тебе и удивляться, как это ты ожил и ушел между пальцами. Собирались уже занести тебя в список убитых и объявить об этом в сводке, а оказалось, нет времени уволакивать своих. Вот и приходится кой-кого бросать, чтоб хватал руками воздух и спотыкался, бродя по чужой бесплодной земле, не паханной и не кошенной испокон веку.