Лужайка перед школой, отведенная для привала, черна от людей и оружия. Григорий сидит у пулемета, не знаю, как уж он добрался раньше меня. Вуйо Дренкович не спит, ждет меня под стеной, усталый и злой от ожидания. Черный и Михаил спят, и он на них смотрит с завистью.
— Где ты, в конце концов? — кричит он. — И что делаешь?
— Нога за ногу, и застряло войско.
— Лучше уж не отбивайся, как паршивая овца! Нам и так уже больше некого ждать.
— Что, Видо в госпитале?
— И Видо, и Влахо.
— Знаю, Влахо дал мне бритву.
— Еще один такой бой — и с нами все кончено.
— За каждую победу приходится расплачиваться, даром они не даются!
— Сейчас я малость подремлю, а ты уж сам думай!..
Он надвигает шапку на глаза и тут же начинает похрапывать. Перед глазами у меня какой-то серый туман, ни сон ни явь.
Жители все-таки собираются — будет представление!.. Парни пришили на рукава ленты с буквами ЭПОН [42] и ходят козырями вокруг девушек. В толпе мелькают характерные лица — даже не верится: вот старушка, словно только вчера прибыла из черногорской деревни, стоит себе и прядет, трактирщик с брюшком, подозрительно всех оглядывающий усач рядышком с попом, и покрытые коростой дети, и беременные женщины — все как в Черногории… Эти сельские сходки, в сущности, ничего не стоят: приходят поглазеть на фокусника, а им подсовывают фразеров. И всякий раз надо снова доказывать, что ты существуешь, а они замечают лишь то, что ты с каждым разом еще более оборван. Впускают в одно ухо, в другое выпускают — ждут третьего чуда и дождутся на свою голову. Кладу голову на ранец, и в тот же миг мир растворяется в серую массу. Не остается ничего — ни деревьев, ни тоски, — пространство, время, огорчения сгинули, растаяли в изменчивой мгле.
А под ее покровом возникает «подземный мир», тот самый, о котором давно предполагали и долго не знали, где он находится. Главное в нем: попирать ногами, вертеться и топтаться на месте. Немало таких, кто наступает друг другу на пятки, но после третьего круга это становится бесконечным и очень страшным. Другие кричат. Кричат: «Убийца!..» Неужели миновало то время, когда выше всех прочих поднимали убийц?.. Прошло, кажется, потому что снова кричат: убийца, убийца — и ужасаются, как до войны. Кому же это кричат?.. Может быть, мне, ведь и я убийца? Хочу поскорей вскочить и не могу, не на что опереться, земля уходит из-под ног. Наконец нащупываю ее коленом и при помощи винтовки вскакиваю.
— Кто меня зовет?
Вуйо хватает меня за ногу.
— Ты куда?
— На кого это кричат?
— На чаушевцев, знают здесь некоторых, они местные.
Узнать их легко, это давешние. У одних забинтованы головы, но бинты успели уже запачкаться, у других связаны руки, чтоб не «баловались». На них плюют. Женщины норовят пырнуть веретеном. Мальчишки исподтишка швыряют камни и делают вид, что не они. На стене стоит девушка, лицо у нее спокойное и вроде бы безразличное, но она пинает ногой под ребра каждого проходящего мимо чаушевца, а лицо остается все таким же спокойным, дескать, я не я. Таковы люди — отражение природы и сама природа, — нет у них милости к побежденным. Стихия, как и все прочие, только помельче и побурнее, а мы, что хотим ее укротить и приручить солью разума, лишь пена на ее волнах. Старуха с распущенными седыми космами визгливо кричит и указывает на кого-то пальцем.
— Сына поминает, — говорит Вуйо. — Это, что ли, ее сын?
— Нет, этот увел ее сына.
— Пойдем поглядим, как их будут судить.
— Почестней, чем они нас.
— Хочу наконец и я это видеть.
— А я не хочу, устал.
Поднимаются и другие. Наступает тишина. Смотрю им вслед, а мне кажется, будто я взбираюсь на гору Хаджи Байрамле. Черный и Видо спорят, в какой стороне Левкохори, спорят долго, а где-то внизу шумит на холостом ходу водяная мельница. А они все спорят и говорят, говорят… Поднимаю голову: молодые парни несут гробы. Черный, Михаил и я идем за ними на кладбище. На могилах стоят глазурованные глиняные кувшины с желтыми узорами и зелеными цветочками. В каждом вода, чтобы мертвый не испытывал жажды. Пока поп в рясе неторопливо и важно талдычит бесконечные молитвы, иду в церковь. С десяток святых, в основном из одного клана, ни дать ни взять президиум, что сам себя выбирает, теснятся на иконостасе около женского лика с младенцем. Кое-кто обозначен именем, прочие, менее важные, остались безымянными: кто знает, кто они и как сюда примазались?