— Да, мальчишкой ты часто бывал у нас. И у тебя всегда были такие изумленные глаза!
— Потому что в вашем доме меня везде подстерегали чудеса, дон Андонг. Вот здесь, в этой библиотеке, я впервые увидел Кесона. Мы подсматривали, потому что услышали, как он орет, — а до чего здорово он ругался по-испански! В другой раз видел Осменью[65], который в ярости бегал взад-вперед по комнате, а нам-то говорили, это такой уравновешенный господин. И вы представить не можете, как я был шокирован, увидев здесь еще одного гостя — архиепископа О’Дохерти.
— А, да, перед войной, когда я блокировал их предложение сделать преподавание закона божия обязательным в государственных школах. Он объявил мне тогда, что я рискую потерять голову, а я рассмеялся ему в лицо и ответил, что он может потерять улицу. Его дворец находился в Интрамуросе, на улице Арсобиспо[66], и я в шутку пригрозил, что потребую переименовать ее в улицу Вольтера или Аглипая[67]. Но с О’Дохерти мы, в общем-то, ладили. А вот того типа, который появился после войны, — первого папского нунция — я чуть не вышвырнул отсюда. Он не хотел, чтобы в школах читали Рисаля[68], и явился ко мне выразить протест против занятой мной позиции. Я ответил ему, что такова же и позиция общественности, но он усомнился, откуда мне это может быть известно — ведь я вечно пьян. И я предложил ему убраться, прежде чем я вышвырну его вон.
Дон Алехандро Мансано вышибает из дома папского нунция! Однако сейчас, рассказывая об этом, дон Андонг выглядел не столько свирепым, сколько задумчивым — голова чуть повернута к книжным полкам, словно разум его искал там поддержки. И действительно, как всегда при виде этих выстроившихся вдоль стен томов, к которым теперь никто не прикасался, он будто ощущал запах полуночных воскурений времен его политической юности. Но призраки, обитавшие здесь или некогда возвращавшиеся сюда, больше не являлись ему, ибо давно уже свет знаний, которых он вновь так жаждал на склоне лет, горел не в библиотеках.
— Воспоминания о подобных вещах вас тревожат, дон Андонг? Я имею в виду папского нунция.
Старик вздохнул, отрываясь взглядом от книг.
— Да честно говоря, нет. Я делал то, что считал правильным, хотя, как теперь погляжу, в целом воспринимал ситуацию неверно. Но политики не могут и не должны исходить из требований момента.
— Этот дом, несомненно, отвечал требованиям момента, особенно бальный зал внизу и эта библиотека, где всегда можно было наткнуться на людей, о которых кричали заголовки газет: на Кесона и Осменью перед войной, на Рохаса и Кирино[69] после войны. Я помню, как однажды вечером вы, дон Андонг, давали прием в честь Макартуров, а потом пригласили их в башню полюбоваться видом, но перед ними предстала совсем иная картина: я, Почоло и Алекс в постелях, уже раздевшиеся для сна. Как мы нырнули под кровати! Когда я оставался ночевать, мы всегда спали в башне.
— Там теперь бак для воды, — сказал дон Андонг, протянув руку к бутылке. — Еще poquito[70], Энсон?
— Пожалуй, хватит, слишком жарко. Ну да ладно, совсем немного и, пожалуйста, с водой.
— Тебя просили присмотреть, чтобы я не пил слишком много?
— Вовсе нет, дело во мне — слишком много съел за мериендой.
— Aie de mi[71], Энсон, я все такой же горький пьяница. Тебя это шокирует?
— Я, дон Андонг, абсолютно не гожусь быть судьей кому бы то ни было.
— А про себя думаешь: вот обращенный, вот новый христианин — а что в нем изменилось? Разве я выгляжу как заново рожденный? Нет, перед тобой все тот же ветхий Адам, со всеми его вожделениями и страстями, с горячей головой и скверным характером. Чувствую ли я стыд? Нет, я чувствую себя христианином. Ты улыбаешься?
— Вы не первый обращенный, дон Андонг, который чувствует, что осознание зла есть начало спасения.
— А, ты меня не понял. Дело не в том, что я осознаю зло. Зло осознает меня. Так осознает, что искушает каждую минуту, и в этом постоянном искушении мое спасение. Я оступаюсь ко благу.
— Это говорит «Дон Карлос Примеро»?
— Да, если иметь в виду старое изречение об истине в вине. Но ради бога, выслушай меня, Энсон. Год моего обращения в христианство был счастливейшим годом моей жизни. Мне перевалило за семьдесят, и я с удивлением понял, что напрасно боялся старости. Я был как распорядитель на брачном пиру в Кане Галилейской, сказавший жениху: «Ты хорошее вино сберег доселе». Я ушел от общественной жизни и убедился, что меня ждала жизнь совершенно новая, доселе неизведанная.
65
Осменья, Серхио (1877–1961) — видный политический деятель, в 1944–1946 гг. президент автономных Филиппин.
66
Центральная часть старой Манилы;
67
Аглипай, Грегорио (1860–1940) — глава независимой филиппинской церкви, отколовшейся от католичества.
68
Рисаль, Хосе (1861–1896) — ученый, писатель и поэт, национальный герой Филиппин, казненный испанскими колонизаторами; автор романов «Noli me tangere» («Не прикасайся ко мне», 1887) и «Флибустьеры» (1891).
69
М. Рохас (1894–1948) и Э. Кирино (1890–1956) — видные политические деятели, бывшие президенты Филиппин после второй мировой войны.