— Можно мне зайти к вам еще, даже если у меня ничего не будет сломано?
— Конечно, — сказала Маартье, — когда захочешь.
— А пускай она останется у нас насовсем, — предложил Йапи.
— Нет, не надо, я должна держать связь с внешним миром. Это и в ваших интересах. Вдруг вынесут решение учинить вам кровавую баню, тогда я смогу предупредить вас и спасти. Хотя вряд ли такое произойдет, — поспешила добавить она, увидев страх на наших лицах. — Мы, вещи, все же не настолько жестоки, и если совершаем что-нибудь дурное, то, скорее, по глупости.
Это не противоречило нашим наблюдениям.
— Менейр, а клеить вы не разучились? Раньше вы частенько этим занимались. Старинный фарфор, помнится. В пакгаузе Пюрперхуденфейм рядом с нашим есть большой склад фаянсовой посуды, в основном из южных предместий. Сами понимаете, во время праздника немало ее побили. Некоторые не придают этому особого значения, а другим хотелось бы, чтобы их подклеили. Можно, в следующий раз я прихвачу с собой кое-какие покалеченные вещицы?
— Конечно, можно, только вот клея у нас нету.
— Я приведу пару тюбиков «велпона», — обрадовалась Мимиенпоп.
— А что на это скажут тюбики?
— Ничего, думаю, мне удастся подобрать такие, которые не будут возражать.
— Ну а сам клей?
— Подумаешь — клей! Он ведь не вещь, а так — вещество, — небрежно бросила наша гостья.
Когда на улице стемнело окончательно, она оделась и вприпрыжку убежала к себе.
Как же все мы были рады: у детей появился новый товарищ, а мы разорвали кольцо изоляции и радовались открывшемуся перед нами будущему и надежде, которую Мимиенпоп разбудила в нас.
Итак, мы уже не отделены герметически от внешнего мира непроницаемой субстанцией, сжимающей нас в беспощадном объятии, мы — частица живого мира, где все кипит и клокочет, для нас не все потеряно. Дети наши не обречены быть вечными изгоями, вокруг этих драгоценных ядрышек завяжутся новые островки жизни. Благодаря стараниям Мимиенпоп мы вновь почувствовали свою сопричастность мировым событиям, ей суждено было стать для нас «глазами и ушами мира», как писали раньше в титрах кинохроники.
Бессонные ночи бывают от забот, но бывают они и от счастья, такую (вторую) предстояло провести нам.
Мимиенпоп вернулась на следующую ночь в сопровождении целого эскорта всевозможных покалеченных предметов. Мы сразу проснулись, когда на лестнице послышалось звяканье и звон. Комната быстро наполнилась черепками и осколками.
— Не беспокойтесь, спите, — сказала Мимиенпоп. — Завтра у нас еще целый день.
Она забралась к Маартье, мы повернулись на другой бок, а осколки остались лежать кучкой. Как хорошо, подумал я, засыпая, что это не осколки нашего счастья.
Про некоторых говорят: «Вот ведь работает — аж искры летят!», а мы на следующий день работали так, что все осколки и черепки не разлетались, а, как намагниченные, «слетались» на свои места.
— Видите, — признался мне один черепок, — самостоятельно мы способны лишь разлетаться, вся наша сила имеет исключительно центробежное направление.
Ни один тюбик «велпона» не противился нажиму, только действия Балтазара вызвали решительный протест.
— Надо начинать снизу, а не давить посередине или у носика, — возмутился тюбик.
Балтазар в страхе тотчас отложил его подальше.
Маартье и Йапи работали, не зная усталости, а осколки, когда их ставили не на свое место, давали знак, и это было очень удобно.
Часам к двенадцати наша рабочая комната уже походила на фрагмент рынка на Ватерлооплейн.[94] Пол был уставлен блюдами с крышками, супницами, мисками, соусницами, вдоль стен стояли тарелки всевозможных размеров и цветов.
Впервые после длительного перерыва мы обедали на тарелках.
— Ну что ж, начнем. Тарелки чинить — голодному не быть, — перефразировала жена поговорку «яблоки возить — голодному не быть», пришедшую к нам из обихода каботажных моряков. — Если получилось плохо, прекращаем работу. — С этими словами она подхватила пять самых маленьких бутербродных тарелок, которые мы склеили раньше всех, и из большой кучи картофеля зачерпнула каждому по порции. Тарелки развеселились и охотно предоставили себя в наше распоряжение, даже Балтазару отказа не было.
Но больше всех радовалась наша Мимиенпоп, она плясала между банками-склянками, хлопала в ладошки и все время повторяла:
— Как все хорошо! Как все хорошо!
Часам к трем работа была завершена, мы начали ногтями соскребать клей, выступивший из швов, любая работа была нам по душе, возможность творческого контакта с предметами воспринималась как нечаянная милость, отпущенная нам и требующая осторожного и почтительного отношения. В этот день не была разбита или сломана ни одна вещь из тех, что калеками пришли в наш дом. И если мы так бережно обходились со сломанными вещами, то можно представить себе, с какой трепетной нежностью прикасались бы мы к целым.