Сверху ей кивали ветки вязов. Она скользила сквозь игру солнца и тени — солнца узких коридоров-улочек и тени домов. Тени были светлые, профессор Баченбраузер назвал бы их оттенками солнечного света.
Но вот старик махнул рукой вправо — дескать, лево руля! — а потом указал на темную арку, под которой им нужно было пройти.
Элеонору охватила сладкая дрожь: а вдруг этот старик — Харон и отвезет ее в подземное царство теней?
Разве не могут боги и сейчас еще порой инкогнито, как простые смертные, появляться среди людей? Она сама считала кое-кого божеством, сосланным на Землю, например собственного отца.
Она оттолкнулась кончиком носка, руль повернулся, и барка медленно скользнула в прохладную тьму.
Позади Элеоноры все погасло. Дневной свет чуть мерцал на влажных стенах туннеля. Из выкрошившихся швов свисали темные пряди мокрого мха. Воздух был промозглым и тяжелым. Вода струилась между стенами и бортами, и говор ее звучал глухо и зловеще. Впереди и сбоку от себя Элеонора увидела на воде чуть заметный след спокойно плывущей крысы; барка настигла ее, крыса нырнула и больше из воды не появилась.
«Амстердам, это тоже Амстердам», — подумала Элеонора. Название города наполняло ее тем расслабляющим теплом, какое возникает в душе при встрече с любимым, и все больше покоряло ее.
Способны ли вы мысленно произнести слово столь мощное, чтобы оно отразилось от каменных сводов? У Элеоноры оно отразилось не только от сводов, но и от стен, и от воды и зазвучало светлым, ликующим хоралом.
Холодный, сырой, похожий на погреб, туннель казался ей нутром живого, бесценного для нее организма, местом сокровенной жизни, а не леденящей смерти. И то, что она так скоро, во время первой же самостоятельной прогулки, проникла сюда, было для нее свидетельством согласия, ответом на ее слезы — Амстердам сказал ей «да».
За поворотом, под той же самой аркой снова блеснуло солнце, добежало до них по стенам и по воде, превратив фигуру старика в силуэт.
Вскоре они вышли на широкую воду. Корабли, пришвартованные к набережной, как бы протягивали свои рули навстречу тем, кто плыл мимо, словно стояли здесь в почетном карауле.
На мачтах и стеньгах реяли длинные вымпелы; ветер наверху был уже не городским, тесно жавшимся к земле или к воде, нет, там в вышине дул вольный ветер. И повсюду флаги — на вантах, на корме, среди мачт и такелажа. В доме праздник бывает лишь изредка, на борту корабля праздник всегда.
Между тем флаги — вовсе не главное, они только предвестники. По-настоящему украшают корабль его паруса; лишь когда они подняты, корабль обретает истинно праздничное величие.
Так думала Элеонора, сидя на румпеле. Яркое солнце и оживление вокруг наполняли ее радостью, казалось, и сама она украшена множеством флагов.
Теперь путь лежал среди выкрашенных светлой краской судов, на которых висели бурые от смолы шлюпки, мимо домов со смотровыми башнями, откуда судовладельцы могли в подзорную трубу заблаговременно увидеть приближение своих кораблей, чтобы успеть заключить на бирже новую сделку, а затем барка, миновав Новые шлюзы, вышла на открытую воду.
Элеонора впервые в жизни увидела открытую воду, воду до самого горизонта, воду, которая касается небес и которой касаются небеса, воду, по которой можно плыть и плыть, не ощущая более ни длины, ни ширины, ни высоты — необъятный дом моряка. Ей захотелось, чтобы ветер, доселе неведомый ей вольный ветер развеял ее тело на мириады частиц и разметал этот прах над бесконечными далями, приобщив к величайшему. В душе у нее словно звучала музыка Баха. Кругом во всех направлениях скользили лодки, мелькали просмоленные борта, крученые канаты, выцветшие паруса — творения этого города и его символ. Здесь лежала раскрытой великая книга Амстердама, страницы которой простирались до пределов Земли.
Моря должны быть свободны, да, свободны для Амстердама — вот что имел в виду великий юрист.[113]
113
Гроций, Гуго (1583–1645) — голландский юрист, социолог, государственный деятель и поэт, один из основателей буржуазной теории естественного права и науки международного права; его перу принадлежит, в частности, работа «Свободное море» (1609).