Видишь ли, Виллем, я представляла себе жизнь в Амстердаме по-иному. Я полагала, что мы войдем в общество увлеченных людей, где каждый по-своему участвует в создании чего-то грандиозного и потому полон жизнелюбия, — общество, похожее на улей, в котором нет одинаковых пчел.
Я думала общаться с самыми разными людьми, стоя у окна, весело болтать с соседкой через улицу, придя на рынок, рыться в товарах, бродить вдоль пристани и путешествовать по воде. Ведь это и есть та часть городской жизни, от которой ты отвернулся. Ты предпочитаешь ходить по мраморным коридорам и ездить в карете, ты уже не способен жить в старых кварталах, тебе нужен высокий дом на широкой улице.
Я тебя не корю, мне теперь понятно, что так и должно быть, деньги делают людей холеными и изнеженными, и в эпоху благосостояния это неизбежно. Десятками строятся дворцы в новом французском стиле.
Но в старом Амстердаме людей, подобных тебе, еще не было, они бы не сделали этот город великим, ведь они боятся трудной и опасной работы. Ты стал дипломатом и уже не знаешь, что такое плавание по морю. Потому и сказал с такой легкостью: «первый попавшийся матрос». Матросами были твой отец и твой дед, это им обязан Амстердам своим могуществом, это они создали чудо на земле и по сей день пекутся о его сохранности, хотя порой это стоит им жизни. А тот, кто, сидя за конторкой на высоком табурете, полагает, что возвысился над ними, тот разрушил чувство общности, а тем самым красоту и благоденствие.
Старый Амстердам был единым городом, вы же разделили его, и теперь появились два типа людей. Тут уж ничего не исправить, как ничего не исправить в нашей с тобой жизни.
На корабле, Виллем, я тебе не изменила, но очень жалею об этом. Когда я поднялась на борт, меня встретил тот самый первый попавшийся матрос, пожелавший соединиться со мной. Однако я защищалась как бешеная, и он ничего не добился, только порвал мне одежду. Потом я случайно узнала о его смелом поступке во время плавания и пожалела, что не уступила ему. Я бы с радостью подарила ему несколько счастливых минут, так как он заслуживает гораздо большего.
Я люблю старый Амстердам, я готова полностью, без всякой корысти, довериться ему, как собиралась довериться тебе, и буду с ним счастлива.
Элеонора умолкла и заплакала. В ней вели борьбу две глубокие привязанности, а в таких случаях сердце всегда болит, обливаясь кровью.
На следующее утро, забрав свои вещи и Барбару, она навсегда покинула этот дом.
Ее имя, которое никогда уже не произносилось ни в Расфелте, ни на Херенхрахт, звучало в Капстаде[119] и на острове Децима,[120] шепотом передавалось из уст в уста в джунглях Суринама и среди скал Антильских островов. При жизни Элеоноры всегда во всех частях света кто-нибудь думал о ней.
Собственноручное завещание
Перевод К. Федоровой.
Нотариус ван Дален сидел у себя в конторе, словно паук в паутине, и прял длинные чернильные нити на листе гербовой бумаги.
Лучи полуденного солнца, пробиваясь сквозь зеленые шторы, освещали старомодное помещение, и тысячи пылинок танцевали в этих лучах, словно марионетки, подвешенные на ниточках солнечного света. Танцевали они исключительно ради собственного удовольствия, ведь нотариус за долгие годы ни разу не обратил на них внимания, да и когда в конторе никого не было, они все равно продолжали танцевать. Такая уж это была контора. Почти все вещи здесь за давностью лет прочно обосновались на своих местах, и с этим приходилось считаться. Доверчивые клиенты взирали на них почтительно, даже с благоговением, — забавная картина, не правда ли? — ведь это были всего лишь вещи, и, наберись кто-нибудь храбрости и сбрось их, они валялись бы на полу, как и всякие другие предметы.
В дверь постучали, и так же инстинктивно, не задумываясь, как паук при сотрясении его воздушного обиталища бросается на жертву, ван Дален откликнулся:
— Войдите!
Дверь отворилась, и в помещение один за другим вошли четыре лица, из коих двое последних, судя по подобострастным манерам, были свидетелями. Но всех их, даже человека, вошедшего впереди свидетелей, затмило явление, первым возникшее на пороге конторы. То была женщина ослепительной красоты.
Фигуру ее можно было уподобить колонне изумительных пропорций, а гибкие движения ее тела были плавны и гармоничны. Матово-смуглая кожа, казалось, излучала животворное тепло. Скрученные свободным узлом черные как ночь волосы украшали благородной лепки голову. Широко распахнутые темно-карие глаза, в загадочной глубине которых таилась бездна здравого смысла, спешили обласкать все, на что ни падал взгляд, а ее рот в обрамлении нежно очертанных щек и подбородка алел, точно разрезанный гранат.
120
Искусственный остров возле японского города Нагасаки, где с середины XVII века находилась голландская торговая фактория и центр по изучению европейцами Японии.