Необходимую мебель и кухонную утварь я приобрел у двух здешних старьевщиков. В глубокой нише стоял диван, печь была истинно во французском духе, как говорится: «Je brûle tout I'hiver sans m'éteindre»,[122] посуду покрывали давнишние трещины, вдоль которых под глазурью расплылись линялые разводы, своим происхождением обязанные великому множеству побывавших здесь блюд.
С устройством жилища я управился в четыре дня.
Потом, конечно, появились длинные полки с книгами. За месяц я прочитывал приблизительно метр книжных полок. Я любил скользить взором по книжным переплетам, каждый корешок будил воспоминания об особом, всякий раз неповторимом счастье. Не ощущал ли нечто подобное Наполеон, обходя шеренги старой гвардии? По преданию, он знал каждого солдата в лицо и помнил, в каких сражениях тот участвовал.
Я читал не все время, порой часами смотрел в окно, отдавшись кружению мыслей. Унылые стены в потеках от дождя и пятнах плесени, с виду напоминавшие карты не открытых пока областей, томное покачивание тяжелых пыльных листьев на устало пружинящих ветвях, серая сумрачность крыш, плавно переходящая в серую сумрачность неба, придавали моим мыслям глубину, но отнюдь не гибкость.
Прямо напротив моих окон посередине улицы стоял столбик — те, кто карабкался вверх, отдыхали, опершись на него, тем, кто шел вниз по улице, он служил как бы тормозом при спуске. Верхняя его часть была так истерта бесчисленными руками, что на поверхности ее образовался ряд кольцевых углублений и проступил замысловатый узор из параллельных линий, какой можно наблюдать у деревьев на морском берегу. Все же мимо моего дома проходило очень мало людей, и каждый из прохожих тотчас полностью завладевал моим вниманием. Двое детей шли, всегда держась за руки: старший тянул за собой маленькую сестренку, которая без конца вертела головой — то вперед вверх, то назад вниз, словно проверяя, как высоко они уже взобрались и сколько еще осталось. Еще была старушка с хозяйственной сумкой, эта всякий раз останавливалась, прислонясь к столбику спиной и повесив на него за ручку свою сумку. Замечая меня, она кивала головой в черной шляпке: дескать, вы-то понимаете, как нелегок этот путь. Часто доводилось мне видеть и какого-то длинного типа, который казался долговязым из-за непомерно длинных рук, которыми он помогал себе карабкаться вверх, весьма смахивая при этом на обезьяну. Выглядел он забавно, а все потому, что положение шляпы на его голове совершенно не менялось: он двигался, нацелив шляпу вперед, точно стенобитную машину. Но ведь смешно же — четвероногое в надвинутой на лоб шляпе. Тысячу раз прав был в такой ситуации подгулявший отпрыск Тутебурнманса, встреченный мною однажды на Делденской ярмарке, — картуз, будто приклеенный, держался у него на самом затылке.
Вниз по улице народу спускалось куда меньше, на это отваживались только молодые люди да еще некая особа средних лет: придерживая юбки, она с самым что ни на есть довольным видом скользила вниз на полусогнутых.
Собак, понятное дело, можно было наблюдать ежеминутно.
Так было днем, ночью же картина менялась. Да собственно, именно ночам мой косогор и был обязан своим названием.
Парижский муниципалитет в очередной раз продемонстрировал свое почти божеское laisser faire, laisser aller,[123] глядя сквозь пальцы на эти ночи, а сохранением официального названия улицы их как бы даже санкционируя. Причем уместнее было бы говорить не столько о laisser aller, сколько о laisser tomber.[124]
На верхней из двух улиц, которые связывал Хмельной Спуск, обосновались два весьма популярных абсентных кабачка — один почти напротив Спуска, другой — чуть дальше.
Абсент. Трудно представить вещи более контрастные, чем та легкость, с какой этот напиток пьется — как сладкая молочная смесь грудным младенцем, — и сокрушительные последствия его употребления. Сколько раз, сидя в кабачке, подвергшемся нашествию нидерландского туристического общества, я наблюдал, как иной соотечественник, отведав рюмочку легендарного в Голландии напитка, мгновенно преображается и с возгласом: «Официант, еще две порции!» — поднимает вверх два пальца, а спустя какие-то четверть часа его бесчувственное тело уносят прочь под конвоем двух-трех сердобольных попутчиц.
Клиентура обоих кабачков большей частью попадала прямиком на Хмельной Спуск. Каждую ночь в любую погоду у меня перед домом, задержанные столбиком, зависали тела — так вбитая перед мостом свая задерживает плывущий по реке мусор.