А что, если существа, населяющие Вселенную за пределами нашей Земли, представляют собой отходы выродившихся цивилизаций?
Подобная мысль вполне могла бы прийти в голову и какому-нибудь инопланетянину, а читатели на другой планете точно так же признали бы ее справедливость.
Мечтая о космических перелетах, мы покуда ограничиваемся их технической стороной, забывая о духовной стороне межпланетных контактов, которая столь же важна, как и техническая.
Не пора ли нам отказаться от освященной историей традиции победоносного шествия по завоеванным землям? Не говоря уже о далеко идущих замыслах присоединения целых колоний маленьких планеток, которые так легко столкнуть с их орбит при помощи известных нам неисчерпаемых источников энергии и заставить следовать по нашей, земной орбите. Впечатляющая картина: наша Земля плывет по своей орбите, окруженная десятками небольших планет, словно в связке воздушных шаров. Нет уж, пора преодолеть наш геоцентризм, нашу привычку мерить все земными мерками. Пора поставить себя на место жителей другой планеты.
И если уж преодолевать свою земную ограниченность, почему не начать прямо сейчас? Нам придется расстаться с мыслью об исключительности Земли и поставить ее в один ряд с другими планетами, на которых возможна жизнь. Тогда любой предмет или живое существо, дерево, корова, мы сами, наконец, в представлении тех, кто населяет другие планеты, превращается просто-напросто в отходы вырождающейся цивилизации. Тогда и Поттер[126] со своим «Быком» и Леонардо с его «Моной Лизой» не более чем обычные экспериментаторы. Впрочем, и все творение в таком случае — результат грандиозного эксперимента.
И еще одно. Каким бы необычным ни казался нашим предкам облик тех людей, которых они встречали в своих путешествиях по самым дальним уголкам Земли, все же яванские красавицы, гибкие индианки и негритянки могли внушить им любовь и привязанность. Было бы опрометчиво рассчитывать на нечто подобное в будущих межпланетных путешествиях. Сколь бы захватывающим и поучительным ни оказалось духовное общение с обитателями других галактик, никогда дитя Земли не загорится любовной страстью к существу с другой планеты. Обратное, конечно, также исключено. Что касается чувственной стороны жизни, она назначена нам лишь на Земле. Подумайте, разве привычное выражение «земные радости» не наполняется теперь иным, глубоким и возвышенным смыслом?
Появление в доме новой служанки сравнимо лишь со взрывом бомбы на вражеском складе: взрывной волной вещи сбрасывает с мест, люди теряют голову. Если же обратиться к научным сравнениям, как не вспомнить переливание крови, перед которым никто в спешке не позаботился о совместимости групп крови. Новые клетки — то бишь служанка — извне проникают в чуждую, отторгающую их среду. Продолжая наши медицинские сравнения, заметим, что родственные связи новой служанки (не может же она быть круглой сиротой) мы воспринимаем столь же настороженно и вместе с тем осознавая их неизбежность, как, должно быть, больной воспринимает донора.
Ничего этого не было и в помине, когда в дом Варнеров пришла Хемке. Она очаровала всех с первого взгляда. Существо такой неземной чистоты еще не ступало на порог этого дома. Почти детским, ангельским выражением она напоминала Грейс Келли в 17 минуту, когда режиссер велел ей думать о чем-нибудь возвышенном. Только Хемке казалась еще наивнее, еще неискушеннее. Несмотря на то что была замужем, Хемке причесывалась на девичий манер, повязывая волосы бантом. Одевалась она с той же безыскусной простотой, которая отличала крестьян еще до Великой французской революции. Присутствие этой девушки придавало дому особый шик в глазах гостей. А ведь притом она оказалась воплощением скромности, ее сковывала прямо-таки болезненная застенчивость. Нечего было и думать, чтобы заговорить с ней запросто, в небрежном тоне.
Если к ней обращались с вопросом, она затихала, словно советуясь с каким-то внутренним «я», и лишь после этого отвечала. Но это никого не раздражало, а даже, наоборот, самым естественным образом создавало милую нашему сердцу дистанцию между прислугой и хозяевами.