В Леричи я подкрепился незабываемо вкусно приготовленным минестроне и пошел осматривать грандиозный замок, который уже много веков господствует над этой местностью и на чьих камнях остались следы Данте и Петрарки — двух величайших художников. Теперь и я оставил там свои.
Замок был воплощением могущества, но вместо осадных орудий ему угрожало теперь только оружие времени. Старый смотритель, шаркая подошвами, провел меня через двор, прогнав по пути трех куриц, которым здесь было не положено разгуливать. Иногда он невнятно бормотал что-то достойное внимания; это было похоже на слабое журчание сбегающей по стене воды, когда прохудится кровля. В посетителе же пылает безмерное одушевление прошлым, взметаясь выше зубчатых стен и смотровых башен.
Через горы дорога привела меня в Сарцану, первый городок после Специи. По дороге мне попалось кафе, где у стойки бара сидели трое мужчин; немного погодя они удалились, и каждый держал под мышкой скатанный в трубочку собственный портрет, как дети подарок Синтерклааса.[20]
Перед домами сидели с рукодельем женщины и девушки, но ни в какие разговоры мне втянуть их не удавалось. Они либо играли глухонемых, либо громко цокали языком о верхние зубы, что должно было означать «не нужно». В Сарцане я вдруг вспомнил, что оставил у Ины свой карманный фонарик; нужно было возвращаться. Мои чувства к Специи от этого не потеплели. Я тут же повернул на пятнадцать румбов, а когда вышел за город, повстречал двух немцев на велосипедах. Мы договорились вместе поискать ночлега, а назавтра я съезжу на велосипеде в Специю. Сначала они хотели зайти в ратушу за деньгами.
В Италии каждый путешественник может получить пять лир у подеста — городского головы — в доме коммуны и еще пять лир — в доме фашистской партии. Любопытно, чистая ли это филантропия, или же Муссолини привлекает мысль, что если по его стране скитается целое полчище обездоленных иностранцев, то население должно поверить, что где-то живется еще намного хуже, так как в глазах итальянца уезжать из дому всегда было крайним средством избавления от нищеты.
Нас встретили два карабинера; у одного из немцев был с собой альбом печатей, и он попросил поставить печать Сарцаны. В Италии такие просьбы удовлетворяет, потому что ставить печати — веселая потеха. Итальянцы любят играть, это их самая забавная черта; Муссолини играет в диктатора, другие — в министров, народ играет в подданных, патеров, полицейских, военных. Все, что выходит за рамки привычного ремесла, тут же становится игрой. Когда карабинеры, будто дети книжку с картинками, просмотрели весь альбом, старший дал нам десять лир и велел честно разделить. Я отказался от своей доли. Вместо этого я испросил разрешение порисовать. У них были высокие воротники с галуном и большими серебряными звездами, а изобразить достоверно вещественные детали много важней, чем лица. Впоследствии мне приходилось рисовать целые легионы жандармов, и первое, на что они обращали внимание, были эти серебряные звезды.
Мы узнали, что приблизительно километрах в семи дальше на дороге в Специю находится «casa della pubblica assistenza» — «дом общественного содействия», род приюта. Немцы на своих велосипедах сразу же укатили, а я должен был прийти следом. Неподалеку от кафе, где я уже рисовал, меня пригласили заглянуть в парикмахерскую. Молодой цирюльник, похожий на голливудского актера Валентино, показал мне свой портрет, нарисованный полгода тому назад другим бродячим художником. По мнению модели, нос на портрете ему совершенно не идет. Не буду ли я так любезен — он видел меня за работой в кафе — привести нос в более полное соответствие с его желанием. Сначала эта просьба меня обескуражила: корпеть над чужим произведением было новой страницей в моей карьере. Но парикмахер был так настойчив, уверял меня, что с этим носом весь портрет теряет для него смысл, что я наконец уступил. Я стер резинкой грушу раздора и посадил на ее место новую, стараясь как можно точнее следовать стилю предшественника. Операция по пересадке прошла блестяще, мне заплатили за нее как за целый портрет, а двое из присутствующих клиентов тотчас же почувствовали желание запечатлеться в двух измерениях.
В приподнятом настроении я направился к «дому общественного содействия». Хозяин дома принял меня Как почетного иностранца, который был настолько учтив, Что Удостоил визитом его ничтожное жилище. Немцы не появлялись, и я оказался единственным постояльцем, причем, наверное, с давнего времени, потому что, когда вошел в спальню, минимум две сотни комаров стихийно исполнили общий танец ликования и торжественно проводили меня в постель.
20
Синтерклаас, он же св. Николай, — теперь рождественский дед-мороз. В день святого (6 декабря) на домашнем празднике детям вручали подарки.