Наконец после долгого и томительного ожидания показалась процессия. Бесконечно длинная колонна медленно шествующих святых братьев, каждый отряд в особом облачении, но все с лицами совершеннолетних сироток. Высоко на шесте, удерживаемый натянутыми вервиями, поплыл над головами портрет благочестивой девы, которая будет объявлена блаженной; по своей живописной манере портрет мог бы с одинаковым успехом служить рекламой монастырских льняных тканей. Собственно, службу ему нужно было сослужить только один раз, может быть, еще раз, во время объявления девы святою, если, конечно, блаженная этого сподобится. Торжество такого рода должно было состояться только через три недели, и полицейские агенты Ватикана, респектабельные мужи в белых, похожих на нижние панталоны брюках, оживленно болтали друг с другом, не обращая внимания на публику, пока не появился папа.
Несомый в паланкине, он плыл по морю верующих, и там, где он проплывал, море начинало волноваться, верующие хлопали в ладоши, ликовали, восклицали: «Ewiva il Papa!»[40] Посторонний, не знающий, что эти восклицания адресованы святейшему отцу, наверняка принял бы весь триумф за приезд знаменитой кинозвезды или велогонщика. Папа не переставая благословлял направо и налево, только на полпути к традиционной капелле он спешился и совершил что-то богослужебное. После чего был снова водружен своими носильщиками на плечи и поплыл дальше, к тому месту, где должна была состояться торжественная церемония. Туда нам было нельзя, и наши квадраты быстро опустели.
Впервые в своей жизни я увидел непогрешимость.
Со съестным у нас был полный порядок. По утрам мы обильно завтракали: литр шоколадного молока и по два бутерброда из жестких хлебцев с колбасой или дырчатым сыром. «Jetzt ein gemütlicher Augenblick»,[41] — говорил тогда мадьяр, мы прибирали у себя в комнате, накрывали на стол, усаживались поудобней и целых четверть часа наслаждались уютом, созданным нами, вообще говоря, из ничего.
Среди дня и вечерами мы обычно заходили поесть в харчевню в Трастевере, большую полутемную пещеру, в глубине ее пряталась пещера поменьше, но темная на три четверти, где скрывался таинственный очаг. Около него хозяйничали две неповоротливые женщины, которых совершенно нельзя было себе представить раздетыми; наверное, обе чувствовали себя в полной безопасности, ведь вздумай любая из них совершить смертоубийство, это был бы настоящий массовый террор. Они накладывали порции, которые разносил по столам официант — муж одной из них, а может быть, и обеих сразу. За гроши мы до отказа набивали себе желудок, и хоть чистотой здесь даже не пахло, тем не менее не захворали — очевидно, потому, что все бактерии гибли в пламени этого чудовищного очага. Справедливо говорят, что Италия не любит гигиены, но я хорошо помню, как в нашей чистенькой стране мы однажды всю зиму корчились от болей после дешевых обедов Хекка.[42]
Само собой разумеется, что оба мы были очень опрятны и изобретали тысячи способов экономить средства. В доме братства можно было принимать ванну: пока один из братьев готовил себе ванну, другой дежурил за углом в коридоре, и, как только ванна освобождалась, он тут же незаметно пробирался в сию келью. Я всегда лез в ванну первым; мадьяр был согласен мыться после меня, но я после него не мог.
Кроме того, мы с большим усердием искали, где можно бесплатно поесть. О таких находках никто другим не рассказывал, но, когда разведаешь все сам и приходишь на место, встречаешь вокруг множество знакомых лиц. Чувство католического братства так далеко не заходит. В некоторых местах нам давали только то, что оставалось, и было очень кстати, если народу приходило немного. В одном внутреннем дворике нам все время выставляли большой тазик супа, каждый получал ложку, и мы начинали хлебать, будто свиньи из одного корыта, точно так же оттесняя друг друга. Один раз в монастыре где-то далеко за Porta Pia нас угостили по-королевски. Старый монашек так почтительно говорил с нами, что мы чувствовали себя невинными детьми и никто из нас не вздумал урвать себе побольше. На закуску нам выдали по горке чудесного монастырского хлеба и отпустили с миром. К сожалению, прийти туда можно было только один раз; если ты приходил снова и тебя узнавали в лицо, то выпроваживали.
Во Флоренции один немец из Лейпцига поделился со мной почтовыми карточками: каждая на четырех языках сообщала, что немецкий студент путешествует по свету с целью изучения разных стран, народов и их обычаев и покорнейше просит некоторого вспоможения в дорожных расходах. Взяв такую открытку, мы шли вечером в кино; я показывал открытку в окошко кассиру, и нас часто пропускали бесплатно. Когда кассирша сама не решалась это сделать, то посылала нас к начальству повыше. Мы проходили мимо билетера в темный зал, а мадьяр даже выбирал места подороже. А когда однажды этот номер у нас не удался, мы сделали вид, будто нам вовсе невдомек, что к чему, мы, дескать, прибыли из варварской страны и не знакомы с заведенными в цивилизованном обществе порядками. Не понимать, что к чему, — это ведь тоже одна из самых удобных и сильных позиций в жизни.