Посреди этой мертвой пустыни возвышался неправильный конус, вершина его полыхала неугасимым адским пламенем, выбрасывала грохочущие клубы дыма и гремела взрывами, швыряя в вышину раскаленные каменные бомбы.
«Ежели бы у нас в Борне была на всех такая печка так ни один бы свою зимой не стал топить».
«Такой камешек по маковке долбанет, сразу тошно станет».
«Голова испечется, как тыква».
«А огонь-то, огонь — как в преисподней».
«Влезем сейчас, посмотрим, не жарится ли там кто-нибудь из Рейссена[52] или Борне».
Так за разговорами мы сошли с торной тропы и будто в самом деле вступили во владения Сатаны. С каждым шагом вверх нога опять съезжала вниз, скользя по крошкам лавы, которые, скатываясь, увлекали за собой целую лавину, мы с трудом удерживались на ногах, чтобы не стать частью этой лавины. Здесь было спокойно, камни лежали под достаточно пологим углом и сами вниз не катились; вероятно, мы были первыми живыми существами, чья нога ступила сюда. Исполняя от страха пляску святого Витта, мы пробрались обратно к тропе и, поглядев с одного из ее зубьев на заснеженную вершину Пунто-ди-Назоне, повернули назад, чтобы начать восхождение на сам Везувий.
Совершив обходный маневр, мы достигли отправной точки зубчатой железной дороги и лестницы, ведущих прямо к кратеру, и по мере того как солнце опускалось все ниже, мы поднимались все выше, на полпути мы с ним встретились, тут же распрощались, и я сказал совсем тихо, чтобы не услышал мой товарищ: «Добрый вечер, вечер!»
Мне часто кажется, что сутки пробегают как бы толчками, в воздухе вдруг что-то меняется, что именно — непонятно, понятно одно: теперь полдень, а теперь час пополудни. Иначе говоря, любая точка земной поверхности описывает не круг, а шестиугольник, стороны которого можно представить себе как утро, день до обеда, полдень, день до вечера, вечер и ночь.
Когда мы добрались до края жерла, уже стемнело. Резкий ветер бросал в нашу сторону глубинные испарения, так что до самого огня мы не достали, только могли послушать, что там творилось; порой лава так ревела, что мы думали: того и гляди, начнется извержение. Мы поспешили залезть в вагончик зубчатой дороги, где могли чувствовать себя в безопасности, ведь, если даже язык пламени дотянется до нас через край жерла, он расплавит вначале стальной трос, который тащит вверх наш вагончик, и тогда мы с ветерком умчимся вниз от адского огня. Мы спокойно доели оставшиеся бутерброды; «Wer nie sein Brot mit Tränen aß»,[53] так это мы, потому что внизу под нами разливал море света в неописуемой красе Неаполь. Звездное небо выглядело рядом с ним убого, просто убого. Там, внизу, были дороги света, поля света, волны света, свет прямыми рядами, свет концентрическими кругами, свет живой и свет мертвый, свет неподвижный и свет движущийся, сияние отраженного света над фигурами излучаемого света, и всюду между зонами света четкая граница; мы видели скопления света и брызги света, от головокружительно-синего до хрустяще-красного, мы видели свет в окнах домов и свет уличных фонарей, свет автомобилей и свет больших дорожных щитов, над нашими головами был скупой свет природы, а слева, вдали, света не было вовсе, там было море. Ничего не было, кроме света, никакого удаления до него тоже не было; мы были окружены светом — это все, что можно сказать.
Представить хотя бы на минуту, что видишь, например, только красное, и больше ничего; тут было что-то подобное. Наш глаз настолько несовершенен, что мы видим только светлое, поэтому так мало и бедно мы в воспринимаем ночь. Недостающее в восприятии мы пытаемся восполнить сами: одни выдумывают призраков, другие — мужчин под чужими кроватями, иным чудятся нимфы и порхающие феи, а некоторые грезят все обволакивающими, всепроникающими туманами.
53
«Кто с хлебом слез своих не ел»